— Разумеется. Ты никогда не отличался требовательностью к жизни.
Она перевела взгляд на невестку.
— В этой семье есть стандарты. Мне начинает казаться, что ты принципиально не желаешь понимать, что это значит.
Алина подняла глаза. В них больше не было осторожности — только глухое, тихое упрямство.
— Я делаю всё, что могу.
— Делать всё, что можешь, — не достижение, — спокойно ответила Валерия Аркадьевна. — Нужно делать всё правильно.
Максим тяжело вздохнул и потёр лицо ладонью.
— Мам, давай просто позавтракаем в тишине.
Валерия Аркадьевна взяла чашку кофе. Она не снисходила до открытого гнева — для этого Алина была недостаточно интересна. Но упрямство невестки имело свойство накапливаться, и это требовало коррекции.
— Я начинаю думать, — медленно произнесла она, — что ты так и не осознала, в какую семью попала.
— А я начинаю думать, что вы никогда не будете довольны, — тихо, но отчётливо ответила Алина.
В комнате повисла вязкая тишина. Валерия Аркадьевна несколько секунд изучала невестку. Прямой отпор — это было неожиданно. Она уже собиралась ответить, когда в кармане завибрировал телефон.
Взглянув на экран, она мгновенно посерьёзнела.
— Мне нужно выйти, — коротко бросила она.
Она направилась к лестнице, оставив сына и невестку за столом. Сообщение пришло с номера, который молчал несколько лет. Валерия Аркадьевна поднялась на второй этаж, остановилась у окна и снова вгляделась в дисплей.
Всего одна фраза: «Сегодня всё изменится».
Она нахмурилась. Номер был ей знаком — и именно это было хуже всего.
Мир качнулся без предупреждения.
Сначала — резкая слабость в ногах, будто кто-то выдернул опору. Потом пол под ногами стал ненадёжным, как лёд в оттепель. Валерия Аркадьевна потянулась к перилам, но пальцы соскользнули с холодного металла раньше, чем она успела сжать их. Перед глазами вспыхнуло белое — не свет, а отсутствие всего остального.
Она падала долго. Или ей так казалось.
Последнее, что она успела зафиксировать, — далёкий крик снизу. Алинин голос, искажённый ужасом, прорезал тишину за секунду до того, как темнота стала окончательной.
Сознание возвращалось неохотно, словно её вытаскивали из вязкой смолы. Сначала прорезались звуки: мерный писк монитора и шелест ткани. Затем навалилась тяжесть в конечностях и резкая, пульсирующая боль в висках.
Она попыталась пошевелиться и тут же почувствовала спиной жёсткий матрас. В воздухе стоял концентрированный запах стерильности и хлорки — этот коктейль насторожил её сильнее, чем боль. Она замерла, пытаясь вспомнить последние секунды перед темнотой. Лестница… белое пятно… и тишина.
— Кажется, она приходит в себя, — раздался над ухом спокойный женский голос.