Она говорила уверенно, даже жестко, но в глубине души сама чувствовала неправильность происходящего. Комиссар Липшиц, который в последнем бою, раненный, с перевязанной рукой, командовал обороной в середине колонны. Который организовал раненых бойцов в настоящее стрелковое отделение, а сам стрелял из пистолета левой рукой и кричал «Держитесь, братцы!», — этот человек заслуживал большего, чем лежать мертвым в трясущемся грузовике рядом с контуженным майором ГБ и забинтованным псом.
Валя до последнего надеялась, что комиссар выживет. Но раны оказались слишком серьезными. И его немолодой организм, потеряв слишком много крови, все-таки не выдержал. И Валя снова заплакала.
— Ты его карманы проверила? — внезапно спросил Скоморохов, прерывая рыдания девушки. — Может, документы какие? Партбилет?
— Неудобно как-то покойника обыскивать, — буркнула Валя, утирая слезы. — Тем более, комиссара.
— Не обыскивать, а проверить, — поправил Скоморохов. — Вдруг там родным письма? Или важное донесение? Мы же потом все равно в госпитале вещи его сдадим, как положено. А так — сразу знать будем, кому отдавать.
Валя помолчала, раздумывая. Потом вздохнула и перебралась ближе.
— Ты прав, — сказала она. — Надо проверить.
Она осторожно расстегнула карман гимнастерки Липшица. Там лежало несколько сложенных вчетверо тетрадных листков, исписанных мелким, убористым почерком простым карандашом. В другом кармане обнаружился партийный билет. И в нем — фотография. Старая, пожелтевшая, на которой молодой Липшиц в буденовке времен Гражданской войны обнимал женщину с ребенком на руках.
Валя развернула листки. Это были письма. Неотправленные и непонятно кому адресованные исписанные листы, которые комиссар носил с собой, видимо, считая их важными.
— Что там? — спросил Скоморохов, приподнимаясь на своем месте и даже забыв от любопытства о больном плече.
— Какие-то письма, — тихо ответила Валя.
— Прочти вслух, пока едем, — попросил Скоморохов.
Валя оглянулась на Угрюмова — тот лежал с закрытыми глазами, и только веки его подрагивали, выдавая тяжелый, беспокойный сон. Потом она перевела взгляд на Афганца. Пес смотрел на нее внимательно, словно тоже хотел услышать, что же там написано в письмах покойного.
— Ладно, — сказала она и начала читать.
Первое письмо было сыну.
«Мой дорогой Ицик! Прости, что не уберег тебя. Прости, что не смог прийти на помощь тогда, в сорок первом, когда вы попали в окружение. Командиры говорили мне — они прорвутся, и я поверил. Думал, выйдут наши из окружения вместе с тобой. Не вышли. И ты не вышел. И не только ты и твои боевые товарищи, а и тысячи других. Я виню себя каждый день за то, что выжил пока на этой войне, а ты — нет. Но я старался жить за двоих. За себя и за тебя. Воевал, как умел, и мстил, как мог. Бил проклятых немцев, и убил их много. Когда-нибудь, там, на небесах, мы встретимся. И ты не будешь на меня в обиде. С любовью. Твой отец».