Голос Вали дрогнул, но она взяла себя в руки и продолжила. Второе письмо было адресовано не какому-то одному человеку, а сразу многим, словно бы то было даже не письмо, а заготовка обращения на собрании или митинге. Черновик предстоящего выступления. Вот только, комиссар обращался к мертвым.
«Товарищи мои! Братья по оружию, коммунисты, комсомольцы и беспартийные! Вы пали в боях за Родину и революцию, за каждую пядь нашей земли, на которую ступил враг. Но не все дожили до этих новых сражений с немцами. Многие сгинули в застенках, расстрелянные как враги народа, хотя были преданы делу партии и стране. И те, и другие — вы все мои братья. Я не знаю всех ваших имен, но я помню ваши лица. Я помню, как вы воевали со мной плечом к плечу еще в Гражданскую. Как шли в атаку под огнем белогвардейских пулеметов. И я помню тех старых большевиков, кого потом увели ночью и больше их никто никогда не видел. Но оставшиеся верные ленинцы не сдались, а сделали все, что могли. И больше, чем могли. Вы отстояли Москву от немцев! Спасибо вам! Земля вам пухом. А мы, живые, довоюем за вас. Мы не подведем. Мы победим Германию, а потом наведем порядок и у нас».
Скоморохов замер, переваривая услышанное. Он ожидал патриотических лозунгов, здравиц в честь партии и товарища Сталина, а услышал то, за что могли бы и расстрелять.
— Это что, правда? — переспросил он шепотом, будто боясь, что кто-то подслушивает, хотя Угрюмов не приходил в себя.
— Наверное, — кивнула Валя, пробегая глазами следующий листок.
Третье письмо было адресовано «тем, кто остался».
«Дорогие мои! Я не знаю, кто прочитает эти строки. Может, случайный человек. Может, товарищ по оружию. Может, особист, который решит, что я враг народа. Мне все равно. Я уже мертв, если вы это читаете. Я хочу сказать вам правду, которую боялся говорить при жизни. Советская власть, за которую я воюю и за которую я готов умереть, — она больна. Она допустила перегибы, которые нас чуть не погубили в сорок первом. Расстрелы верных ленинцев, старых большевиков и грамотных командиров. Лагеря для своих, шараги для ученых и конструкторов. Подозрительность, доходящую до паранойи. Мы воюем с фашизмом, а сами ведем себя для своих подло — расстреливаем без суда, сажаем по доносам, уничтожаем лучших людей. Я не знаю, как это лечить. Может, война очистит нас? Может, после победы все изменится? Но я слабо верю в это. Слишком много пролилось крови между своими. Слишком много ненависти внутри страны. Слишком много тех, кому выгодно, чтобы все оставалось, как есть. Простите меня за правду. Но если не говорить правду сейчас — кто ее скажет потом?»