Я зашла в ванную. Закрыла дверь. Включила воду — сильно, чтобы шум заглушил всё.
И только тогда — только тогда, когда между мной и миром была закрытая дверь и шум воды — я позволила себе сползти по стене на холодный кафельный пол.
Плитка обожгла лопатки сквозь ткань платья. Я зажала рот рукой и зарыдала.
Не красиво, как в фильмах — с одной слезой по щеке и трагичным взглядом в окно. А страшно. Уродливо. С хрипом, с соплями, с судорогами в животе, которые скручивали меня пополам.
Я рыдала так, будто из меня вырывали что-то живое — зубами, с корнем — и на том месте, откуда вырвали, оставалась дыра. Чёрная, рваная, кровоточащая…
Семнадцать лет. Не число. Жизнь. Целая жизнь — вместе, рядом, рука в руке, — и он выдернул свою руку и вложил в чужую. На глазах у всех. При нашей дочери.
Телефон на раковине мигал сообщениями.
Кирилл: «Ты повела себя как ребёнок. Я хотел по-нормальному.»
Кирилл: «Перезвони, когда успокоишься.»
Кирилл: «Я тебе ещё не изменял. Чего ты так обиделась!»
Я прочитала. Прочитала ещё раз, чтобы убедиться, что мне не мерещится. Потом удалила — все три, одним движением — и положила телефон экраном вниз.
Выключила воду. Умылась. Посмотрела на себя в зеркало — красные глаза, потёкшая тушь, серьги-капельки, которые он подарил. Сняла их. Положила на полку, рядом с его бритвой, которую он ещё не забрал. Она как метка: я ещё вернусь за своими вещами.
Зашла к Полине…
Она лежала на кровати, свернувшись калачиком, наушники в ушах, экран телефона освещал её лицо голубоватым светом. Я легла рядом, обняла дочь. Она не сняла наушники, но прижалась спиной к моему животу — как в детстве, когда боялась грозы.
Мы лежали молча. Минуту. Пять. Десять.
Потом она стянула один наушник и сказала:
— Мам, я сторис выложила… «Горжусь» написала. С сердечками.
— Удали.
— Уже. Но двести человек видели.
Тишина.
— Мам?
— Что?
— Если он позовёт меня куда-нибудь с ней — я не пойду…
Я прижала её крепче. Вдохнула запах её волос — мой шампунь, мой кондиционер, она всегда пользовалась моим, говорила: «Мам, от твоего волосы лучше пахнут». И подумала: запомни это, Вера. Запомни, что она сказала — «не пойду». Намертво запомни. Выжги в памяти. Потому что Кирилл будет давить. Через неделю, через месяц — будет звонить, уговаривать, шантажировать, играть на её любви. И однажды она скажет: «Ну один раз, мам». И потом: «Ну он же папа». Потому что ей семнадцать. Потому что она его любит. И он этим воспользуется.
Я закрыла глаза.
Полина уснула. Я чувствовала её дыхание и лежала в темноте, и слушала, как тикают часы на стене, и думала: вот так, наверное, выглядит конец света. Не взрыв. Не огонь. Не грохот. Тихо. Темно. И ты лежишь, обнимаешь своего ребёнка, и не знаешь, как завтра встать с этой кровати и делать вид, что ты в порядке.