Потом я опустила взгляд на её руку в руке моего мужа. И увидела кольцо. Тоненькое, платиновое, с бриллиантом — маленьким, но настоящим. Я видела, как он вспыхнул в свете ресторанных ламп. На безымянном пальце правой руки. Не обручальное. Но на том самом пальце. На пальце, на котором я семнадцать лет носила своё кольцо — золотое, простое, которое Кирилл надел мне в загсе. И мы были такими счастливыми, что нам хватало однушки и макарон по-флотски на ужин.
— Мам.
Полина дёрнула меня за рукав. Её пальцы были ледяными.
Я вернулась. Из того места, куда провалилась — тёмного, ватного, беззвучного — обратно, в ресторан, в этот свет, в этот запах еды, в эту чудовищную, невозможную реальность, где мой муж держит за руку чужую женщину и просит меня отнестись с пониманием.
Я встала. Медленно.
Стул отъехал, скрипнул по полу.
Звук был такой, будто ножом провели по стеклу.
— Вер, — сказал Кирилл. — Сядь. Давай поговорим нормально.
— Нормально… — повторила я. Слово лежало на языке, как камень. Тяжёлый, холодный, с острыми краями. — Нормально?
— Да. По-человечески. Мы же взрослые люди…
— Я думала, ты позвал меня на своё повышение.
— Вер…
— Я два часа собиралась… Платье достала. Серьги надела, которые ты мне подарил. Маму свою привезла — она полдня в парикмахерской просидела, ей перед людьми неловко было, что причёска старая. Дочь наша час тушь выбирала. Мы ехали сюда — за тебя радоваться. Полина фотографию в запостила и подписала: «Горжусь».
Я перевела взгляд на Кристину.
— А ты нас сюда привёз, чтобы мы полюбовались. Чтобы мы “офигели” — как ты и обещал. Ну что ж, спасибо, Кирилл. Офигели — не то слово!
— Мама, подожди, не нервничай, успокойся, — Полина схватила меня за руку, и голос у неё был растерянный, перепуганный — голос ребёнка, который проснулся от грозы и не понимает, что происходит.
Кристина побледнела. Дёрнула руку, попыталась высвободить пальцы.
Кирилл не отпустил.
Он сжал крепче.
И вот эта секунда расколола мою жизнь пополам…
Не слова. Не «я полюбил другую». Не развод, не ресторан, не кольцо на её пальце. Вот это движение — он стиснул её руку крепче, когда она хотела отпустить. При мне. При нашей дочери. При моей матери, которая сидела на краю стола и забыла, как дышать. Он держал эту руку, как флаг. Как победу. Как доказательство, что всё — всерьёз, и обратной дороги нет.
— Полина, — сказала я, не отрывая глаз от их сцепленных пальцев. — Бери сумку. Мы уходим.
— Вер, не надо так, — Кирилл привстал. — Давай сядем, закажем ужин, поговорим спокойно…
Я не помню, как схватила стакан. Помню только, что он был тяжёлый, холодный и полный до краёв. Томатный сок — густой, тёмно-красный… Цвета моего платья, в которое я так старательно влезала два часа назад.