— Мы… — сглатываю болезненный ком, — Мы общаемся.
— Говори правду, — тихим голосом велит отец, — Если не хочешь превратиться из свидетеля в соучастника…
Я мотаю головой.
— Вы сожительствуете? — спрашивает следователь.
Снова молча кручу головой, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
— Майя! Он сядет надолго!.. Ты даже не представляешь, с кем связалась.
— Представляю…- сиплю я, — Он ни в чем не виноват.
— Он подозревается в убийстве, изнасиловании и угоне и продаже краденых автомобилей.
— Нет, — смеюсь нервно, — Вы не сможете доказать.
— Как часто он поднимает на вас руку, Майя Михайловна? — неожиданно спрашивает следователь.
Моя ладонь взлетает к скуле и прижимается к лицу в том месте, куда ударила меня Топоркова.
— Это не он.
— Дура, — выдыхает отец, — Надо снять побои…
Майя
— Вы слышали когда-нибудь, как Неволин Влад Владимирович угрожал Топоркову Константину Ивановичу?
— Нет.
— Угрожал расправой или другими неприятностями?
— Нет.
— Озвучивал способы, которыми собирается убить его?
Я держусь уже третий день. Три дня меня допрашивают в отделении полиции по Красноармейскому округу.
Хотя «держусь» слишком сильно сказано. Я выпотрошена морально и физически. Порой получается заковать себя в броню и на каждый вопрос давать невозмутимый однозначный ответ, но случаются моменты, когда я вдруг теряюсь, начинаю блуждать, заикаться и вообще перестаю что-либо понимать. Тогда следователь оживляется и начинает заваливать меня каверзными, с подвохом, вопросами.
«Неволин когда-нибудь говорил с вами о причинах своей жестокости?» или «Почему вы позволяли ему насилие над собой?»
И тогда я вновь пробуждаюсь и продолжаю борьбу за его свободу и невиновность.
— Майя Михайловна, хочу напомнить, что за дачу заведомо ложных показаний предусмотрена часть первая статьи триста седьмой уголовного кодекса Российской федерации.
Эта фраза сильно пугала только в первые два дня. Сегодня я на нее почти не реагирую. Я слышала ее уже сотню раз.
— Вас вызовут в суд…
— Пускай, — проговариваю я, — Я не буду свидетельствовать против него.
— Будешь, — подает голос отец, заметно теряющий терпение, и обращается к следователю, — Погуляй-ка…
— Хорошо,- послушно отвечает тот.
Встает со стула и, оправив форму, выходит из кабинета. Мы с Цариевым остаемся наедине. Он поднимается на ноги, подходит к столу и занимает освободившееся место. От моего затылка в волосы забирается колючий озноб. Я смотрю на его сложенные друг на друга ладони, и мне становится жутко. Сколько жизней он переломал вот этими холеными руками?