— А это что?
— Ну… это космический ужасник. Как космонавт внутри себя проносит инопланетянина.
— Поняла намёк, — подмигивает Наташка. — Я посуду помою, не беспокойся.
После занятий мы возвращаемся домой, потому что я договорился со Злобиным, что он придёт обсудить результаты моей поездки, ну, и вообще поболтать.
— Ой, а чем его угощать, у меня же нет ничего… — волнуется Наташка.
— Борщ прекрасно подойдёт. И отбивные вроде, ты говорила.
— Ой… не знаю, для него борщ слишком примитивно, мне кажется.
— Да ладно, мы с ним сто раз в пельменной ели и ничего. А твой борщ, надо сказать — это настоящий кандидат на «Мишлен». Как так получается, что ни капуста, ни свёкла у тебя хрусткость не теряют?
— Я крышкой кастрюлю не закрываю, — пожимает она плечами, — чтобы овощи не распаривались.
— Гениально! — хвалю я.
— Гениально! — хвалит Злобин и опрокидывает в себя рюмку ледяной тягучей «Посольской». — Кстати, когда свадьба? Надо попробовать успеть отбить твою невесту.
Не сыпь мне соль на сахар, товарищ… Товарищ генерал-майор, вообще-то.
— На чужой каравай, — киваю я, — сами знаете. Лучше скажите, когда будем большие, непомещающиеся в рюмку звёзды обмывать?
— Да шучу-шучу, Егор, — подмигивает он.
— Будете ещё, Леонид Юрьевич? — спрашивает Наташка, игнорируя шутку, связанную с упоминанием свадьбы.
— С удовольствием, — соглашается он. — Такого борща отродясь не ел. Егор, подливай беленькую. Жалко, что ты компанию составить не можешь. А звёзды будем обмывать в ближайшее время.
— Как там наш друг Поварёнок поживает? — интересуюсь я.
— Пребывает в пессимизме, — усмехается Де Ниро. — И есть, отчего.
— Дел он наворотил, — качаю я головой. — Жаль, их все ему вменить нельзя. Там бы на вышечку сразу набралось и не одну…
— Ничего, мы не такие уж и простаки, Егор, сделаем ему козу, не переживай.
После ужина мы со Злобиным идём в «библиотеку» — комнату с диваном и двумя красивыми книжными шкафами, правда почти без книг. Я ещё не успел обзавестись, а Мартик свою библиотеку распродал перед отъездом.
— Этот Бекштейн, — говорю я после подробного рассказа о поездке, — тот ещё фрукт. С одной стороны, от успехов у него, по всей видимости, головокружение разыгралось, как сказал бы товарищ Сталин, а с другой — он, похоже, весьма талантливый сукин сын.
Насколько я помню, в середине восьмидесятых его грохнут при невыясненных обстоятельствах. Я думаю, он довыпендривался, довыпендривается то есть.
— Надо за ним понаблюдать, конечно, — продолжаю я, — но, считаю, нужно его активнее привлекать к сотрудничеству. Да и за его собственными деяниями контроль установить.