Открылся проход. Прямо в черную, бездонную, маслянистую гладь Пролома, которая теперь казалась ближе, чем когда-либо.
— ВНИЗ! — мысленно рявкнул я, вкладывая в команду весь остаток воли.
Сепа резко развернула свой свернувшийся шар и, словно камень, брошенный в черный колодец, ринулась в открывшуюся брешь. Мы падали к черной поверхности, которая с этой высоты уже не казалась дырой — она казалась плоским, абсолютно черным, маслянистым зеркалом, отражавшим лишь искаженные силуэты звезд и наши собственные, приближающиеся отражения.
Сзади и сбоку на нас обрушился шквал чистой ярости. Все семеро Аватаров — и пятеро преследователей, и двое защитников, — поняв окончательно мой замысел, выпустили в нас все, что у них было, в отчаянной, последней попытке остановить или уничтожить до погружения.
Пламя девы, ледяное дыхание змея, сгустки тьмы гуманоида, град импульсов шестирукого, каменные обломки от голема, жала скорпиона и десятки более мелких атак от остальных защитников — все это слилось в единый, разноцветный и смертоносный луч, нацеленный прямо в нашу спину. Он сжег воздух на своем пути, оставляя за собой вакуумную дорожку.
Мы не успевали увернуться. Не было времени, не было пространства для маневра. Расстояние до черной глади Пролома сокращалось с пугающей скоростью — сто метров, семьдесят, пятьдесят… Луч смерти настигал нас.
— СЕЙЧАС! — скомандовал я в самый последний возможный момент, когда до поверхности Пролома оставалось не больше десяти метров, а жар от догоняющей атаки уже начал прожигать внешний слой нашей защиты.
Сепа, все это время копившая энергию, выпустила ее в контролируемый, направленный вовне взрыв. Внушительный запас чистого Потока вырвался из нее кольцевой, плоской, как лезвие, волной, распространяющейся перпендикулярно нашему падению во все стороны.
Это не была разрушительная сила, это был, в первую очередь, дестабилизующий Пролом фактор, и во вторую — колоссальный импульс отталкивания.
Вспышка чистого Потока, выпущенная Сепой, была настолько яростной, что почти сожгла мне сетчатку. На долю секунды все стало ослепительно-белым и беззвучным — мир растворился в немом, слепящем ничто.
Я ощущал лишь внутреннюю дрожь Сепы, отдавшей последний резерв, и ответное, судорожное сжатие нитей Ананси. Затем белизну сменила густая, бархатная чернота.
Я почувствовал, как корпус Сепы, все еще свернутый в тугой шар, входит во что-то плотное и вязкое, что-то, что не было ни водой, ни землей, ни воздухом. Это была сама чернота Пролома.
Она облепила нас со всех сторон, мгновенно погасив всю кинетическую энергию падения, словно мы упали в гигантский, бездонный сугроб из абсолютной тьмы.