Я спускалась по лестнице медленно, вцепившись в перила иссохшими пальцами. Колени мои внезапно обратились в прах, а сердце заколотилось у самого горла, пресекая доступ к воздуху. Я физически ощущала, как этот роковой стук резонирует в половицах, в каменной кладке, в самих нервах дома. Мнилось, старая усадьба внезапно пробудилась от векового оцепенения: второе, чуждое сердце забилось в её подвалах, принуждая Грейвуд дышать в унисон с незваным гостем.
Ричард уже стоял внизу, у подножия лестницы. Я не слышала, как он спустился – он всегда двигался бесшумно, когда хотел, -но вот он был здесь, в своём тёмно-синем халате, накинутом поверх ночной сорочки, с ещё не убранными в ленту волосами. В его руке горела свеча, и в её неровном свете лицо его казалось высеченным из старого, потрескавшегося камня -таким же серым, таким же измождённым, таким же готовым к любому приговору судьбы.
– Отворяй, Агнес, – сказал он.
Голос его был глух и ровен. Ни удивления, ни страха, ни той естественной для хозяина опасливости, с какой следовало бы встречать ночных странников в такое ненастье. Только усталость. Только та особая, тяжёлая покорность, которая поселяется в человеке, когда он уже перестал ждать от жизни подарков и готов принимать любую её жестокость как должное.
Я коснулась засова. Не тем осенним холодом, к которому я привыкла за шестьдесят зим, проведённых в этих стенах, дохнуло на меня. Нет. Это был иной хлад -глубже, древнее, словно сама бездна разверзлась у моего порога, выпуская на волю то, что томилось в её недрах столетиями. Запах болота ударил в лицо -густой, приторный, въедливый. Он заполнил холл, подчиняя себе дух старого воска и сушёной лаванды, точно объявляя свои права на этот дом.
На пороге замер Человек.
Он был столь исполинского роста, что мне довелось запрокинуть голову, дабы поймать черты его лика. Но лик ускользал: мгла у крыльца вскипала серым маревом, стирая границы между явью и кошмаром. Моему взору предстали лишь контуры: промокшее рубище, прилипшее к плоти столь бесстыдно плотно, что угадывался рельеф каждого мускула на этом сильном, хотя и изборождённом лишениями теле. С его волос и из складок его грязной куртки стекала вода -чёрная, маслянистая, болотная.
Она собиралась у его ног маленькой лужицей, и мне казалось, что эта лужица растёт, расползается по каменным плитам, как приговор, который нельзя отменить.
Спутанные пряди вороных волос ниспадали на впалые щеки, закрывая половину лица. А в глубине этого хаоса горели очи. Они были светлыми, почти прозрачными, точно стоячая вода в болоте, когда в ней отражается онемевшее, беззвёздное небо. Но небесной искры в них не водилось. Там не обреталось ничего, кроме той самой мертвенной тишины, что властвует над трясиной в безветрие. То было безмолвие более тяжкое, чем истошный крик.