«Запомните детишки, лазить по мёртвым порождениям скверны очень опасно. Вы главное знайте, что… Что я схожу с ума», — я закрыл лицо ладонями. Как же хочется поговорить хоть с кем-нибудь. На сердце так тяжко, что впору повредить себе ладонь, прислонить её к одному из добытых орехов, оставить на нём след и пририсовать мордашку. И назвать Троцким. Будет мне другом, буду кричать ему: «Троцкий, у тебя в голове пудинг! Брат, пойми, у тебя желе вместо мозгов!»
Я мотнул головой, отгоняя грусть. Вот встречусь с семьёй и наговорюсь, а сейчас надо сосредоточиться.
Я подёргал за одну из висящих веток, убеждаясь, что выдержит меня, и полез наверх, упираясь ногами в ствол мёртвого древня. Тот чавкающий звук, как оказалось, был звуком оторвавшегося пищевода от восьми равных долей, они частями общей крышки закрывали зёв. Теперь пищевод лежал внизу ствола вместе с другими внутренностями, истекая белёсым ихором. Вся внутренняя часть древня обтянута жёлтой и прочной плёнкой, от верха и до начала корней. А ещё по внутренней стенке ствола сверху вниз тянутся восемь вертикальных выступов, напоминавших обтянутый склизкой желтоватой тканью хрящевой сустав. Притом каждый выступ начинался ровно под одной из восьми долей крышки зёва. От надавливания они все двигались, где-то цельно, а где-то изламывался. Я попытался вырвать содержимое, но желтоватая плёнка оказалась слишком прочной для голых рук.
Вскоре я вернулся к древню с двумя ножами на поясе, поднялся обратно. И осознал, что подвижные выступы тянутся от толстых корней апельсинового цвета долей крышки зёва. Я проткнул жиловатую плёнку поверх выступа и с трудом сдержал внутри себя недавно съеденную розовую коробочку. То, что раньше пахло гнилыми водорослями — теперь воняло прелой соломой. Содержимое выступа толщиной в полторы фаланги большого пальца, длиной метров восемь, серовато-белёсым цветом напоминает нервное волокно, а по консистенции как наполовину сваренная спагетти.
Перевешиваясь в отвесный дурнопахнущий ствол, мне пришлось сильно постараться, чтобы вытащить все восемь макаронин. Две оказались восьмиметровыми, две четырёхметровыми, а остальные в мой рост. У каждой на концах утолщения, которыми макаронины крепились к корням, долям зёва и друг к другу. Я пальцем собрал немного белёсого ихора с их поверхности, поднёс к языку. И очень долго отплёвывался, стараясь избавится от вкуса сгнившего помидора.
Вытащив макаронины на обычную землю, я вернулся за оставленным около древня инструментом. И замер. Далеко впереди, со стороны истинного леса скверны, раздалось пощёлкивание сотен жвал и хитиновых лап. Гул нарастал, превращаясь в жужжание расхлябанного вентилятора.