Тут есть только звуки. И на том спасибо. Монотонный писк аппаратуры, к которой меня подключили. Шаги медсестёр и врачей. Шорох простыней, которые меняли раз в сутки, переворачивая моё беспомощное тело, как какое-то старое трухлявое бревно.
Иногда голоса были максимально неприятные. Как в этот раз.
— … Понимаете, шансов на полное восстановление практически нет… — голос главврача звучал ровно, профессионально.
С той лёгкой ноткой сочувствия, которая вырабатывается годами работы и на самом деле ничего не стоит.
Это как заученная фраза у продавцов в магазине у дома: «хорошего дня, приходите к нам ещё!»
— Корковая активность минимальна. Мы поддерживаем базовые функции, но… — продолжал он.
— Доктор, скажите как есть, он больше никогда не придёт в себя? Верно? — перебил женский голос.
Я узнал его сразу же. Это была Оля. Моя жена. Бывшая жена, если быть точным.
После пятнадцати лет брака и трех лет развода это слово, «бывшая» придавало ей особого шарма.
— Не могу вам давать каких-то гарантий, но вероятность восстановления крайне низка. Меньше одного процента из ста, что… на уровне погрешности, — аккуратно ответил врач.
Я даже представил себе его лицо в тот момент. Вежливая полуулыбка, чуть прищуренные глаза, ровная открытая поза. Это была его защита. Рабочая этика. Я, как юрист, прекрасно понимал ее. Со временем ты либо обрастаешь броней в любом бизнесе связанном с людским горем, либо сгораешь. Другого варианта нет.
— Сколько это может продолжаться?
Второй голос. Моложе. Знаете тот самый голос, когда человек пытается казаться взрослым, но на самом деле это всё ещё ребёнок. Ребёнок, который периодически боится темноты по пути до туалета во время просмотра средненького фильма ужасов.
Даша. Моя дочка.
Семнадцать лет. Высокая, худая. Внешне похожа на свою мать. С вечно растрёпанными волосами и привычкой грызть колпачки ручек, когда злилась. Помню однажды обещал ей засунуть их все в унитаз, чтобы она перестала играть с ними в бобра. Делать я этого, конечно же, не стал.
Мы мало с ней общались последние годы. Не сказал бы, что я хороший отец, скорее наоборот. Всегда очень много работал и не уделял достаточно времени на её воспитание.
Сейчас же мне безумно хотелось увидеть её лицо. Хотя бы одним глазом. Убедиться, что с ней всё в порядке.
Я не мог повернуть голову. Да что там, я вообще ничего не мог.
Только слушать, что мне ещё оставалось в такой ситуации?
— В теории… недели, месяцы. Иногда и годы… — врач говорил с той осторожной аккуратностью, с которой сапёр перерезает провода. — Но поддерживающая терапия…