— Что именно, пап? — задумчиво спрашиваю я.
— Да так… — он пожимает плечами. — Всякое разное. На досуге посмотри. Я давненько туда не заглядывал. Может, на что-то и упадет твой взгляд.
Папа отворачивается к окну, давая понять, что наш разговор окончен. Я подхожу к папе и, быстро поцеловав его в щеку, выхожу из кабинета.
Коробка лежит на пассажирском сиденье на протяжении целого дня, и когда я еду на стройку, и когда возвращаюсь домой. Я забываю о ней, когда укладываю детей и обсуждаю с Глебом план работ на завтра. Но когда он уезжает в больницу на ночное дежурство, а в квартире повисает та особая тишина, которая бывает только глубокой ночью, я наконец спускаюсь за коробкой.
Я осторожно развязываю бечевку, рвущуюся от старости, и открываю «воспоминания» о детстве.
Первое, что я вижу — мой потрёпанный плюшевый заяц с одним глазом, а дальше пачка фотографий — я на руках у отца на каком-то курорте, я с Олесей, мы совсем маленькие в одинаковых платьицах, я уже с серьезным лицом, а она заливисто смеется. Я хорошо помню тот день. Какие-то письма, судя по всему, от бабушки. Также натыкаюсь на папку со старыми отчетами компании отца.
Я механически перебираю вещи, и на самом дне пальцы натыкаются на что-то твёрдое, обтянутое кожей. Это небольшая бордовая шкатулка с потускневшей металлической застёжкой. Внутри находятся аккуратно разложенные документы, первый из которых — свидетельство о браке Рахмеева Андрея Викторовича и Натальи Александровны. Дата — через год после моего рождения. Я это знала. Ничего нового. Под ним — несколько справок из роддома, какие-то медицинские карты, пожелтевшие листки. И ещё один документ, сложенный пополам. Я разворачиваю его.
Это мое свидетельство о рождении.
Мой уже затуманенный усталостью взгляд скользит по строчкам. ФИО ребенка, дата рождения, отец, мать…
Я замираю. Перечитываю снова и снова, словно буквы не складываются, и я не могу понять смысл напечатанного. Мозг отказывается воспринимать. Я часто моргаю, поднося листок прямо под свет люстры, и впиваюсь глазами в каждое слово.
Мать: Рахмеева Светлана Александровна.
Светлана Александровна, а не Наталья Александровна.
Светлана.
В ушах начинает звенеть. Я тычу пальцем в буквы, все еще не понимая. Но это не копия, это оригинал — печать ЗАГСа, подписи, а на обороте отметки и штампы.
С моим отцом всё понятно, а мама… моя мама другая — не Наталья.
Одинаковое отчество.
А что если…?
В груди возникает не боль, а все внутри замирает. Я сижу, уставившись на эти две строчки, и весь мой мир — детство, обиды, непонимание, вся эта многолетняя, тянущаяся как резина холодная война с моей матерью Натальей — начинает медленно перестраиваться. Мой мир переворачивается с ног на голову. И теперь вся картина кажется совершенно ясной.