Прихожая. На тумбочке лежат ключи от «Мерседеса». Хватаю их. Надеваю туфли, самые простые лодочки и вылетаю через боковую дверь, чтобы не скрипнула входная.
Гараж. Белая машина мигает фарами, когда я нажимаю кнопку брелока.
Чья-то машина сигналит, другая, третья. Кричат: «Куда прёшь, дура!» Слепят фарами встречные.
Я даже не торможу. Просто продолжаю ехать.
Пальцы сами набирают номер не глядя, наизусть.
— Привет, — выдыхаю я в трубку, услышав голос на том конце провода. — Я еду к тебе.
— Что случилось? Ты плачешь?
— Они были вместе. Мой муж и она… глав врач нашей клиники!!!!
— Да ну тебя! Быть не может!
— Может! Я видела их. В своем доме, в постели.
— Аня…
— Я сейчас буду. Не отключайся.
— Я жду. Приезжай.
Я вешаю трубку и нажимаю на газ.
В зеркале заднего вида мой город, закат. И мой дом, который остался там, позади. С ними двумя. С моим мужем, предателем, изменщиком, гадом!
Я больше никогда туда не вернусь.
Дорога до Катиного дома занимает каких-то пятнадцать минут. Но я успеваю пережить за это время всё: от ненависти до пустоты, от желания развернуться и набить ему морду и выдрать ей все волосы до полного безразличия и апатии.
Сворачиваю во двор старой панельной девятиэтажки. Паркуюсь у подъезда, прямо на газон. Больше мест нет, и мне сейчас плевать на все, особенно на штрафы.
Поднимаюсь на лифте на седьмой этаж. Звоню в дверь. Подруга открывает почти сразу, будто стояла и ждала меня. А так скорее всего и было.
Катя бледная, без макияжа, в старом свитере. Смотрит на меня и говорит только одно:
— Заходи.
Я захожу. Она закрывает дверь, ведёт меня на кухню, усаживает на табуретку. Я сижу, смотрю в столешницу. Мои руки лежат на коленях, сжатые в кулаки. В голове звучит песня: «Моя ладонь превратилась в кулак…». Песня «кукушка», как раз же так он меня назвал ?
Катя ставит передо мной кружку с чаем. Я не пью ни глотка.
— Рассказывай, — говорит она тихо.
Я рассказываю. Всё, как на духу. Как радионяня случайно включилась. И как я услышала их неё их голоса, их смех. Как поднялась наверх, приоткрыла дверь и увидела их, целующих и раздевающих друг друга.
— Он называл её тирамису. А меня ванилью. Сказал, что я как сломанные часы. Два раза в день показываю правильное время, а в остальном ку-ку.
Катя молчит. Её лицо каменеет.
— Он сказал, что она — тирамису? — переспрашивает она.
— Да. А я холодное и фригидное мороженое.
— Какой же он… — она не договаривает. Подбирает слова. — Мразь. Прости, Аня. Но это правда. После всего, что у вас было… Того, что произошло…
— Я знаю. Не надо об этом.
— Ты видела их прямо в постели?