— Работа, — эхом отозвался он и вдруг резко подался вперед, шепча мне на самое ухо, так что его горячее дыхание обожгло кожу: — Тогда запомни первое правило, Валентина Алексеевна. На моей кухне — только мой закон. И если я захочу прижать тебя к этой стальной столешнице и проверить, так ли ты холодна, как пытаешься казаться, — я это сделаю. А теперь — вон из кухни. Ты мешаешь моим людям.
Он резко отстранился и прикрикнул на поваренка, который засмотрелся на нас:
— Макаров! Если ты еще раз передержишь гребешок, ты его сам будешь жрать в сыром виде! Пошел!
Я стояла, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось в ребра так, что, казалось, его было слышно сквозь музыку в зале. Гнев смешивался с унижением и… совершенно неуместным, диким возбуждением. Контраст между его властностью в кителе и утренним образом в полотенце выбивал почву из-под ног.
— Мы еще не закончили, — бросила я, разворачиваясь на каблуках.
— Мы еще даже не начинали, принцесса, — донеслось мне в спину под аккомпанемент шипения масла на сковородах.
Я вышла в зал, прижимая ладонь к горящей щеке. Воздух здесь казался ледяным, а шпильки — слишком тонкими. Вечер обещал быть не просто сложным. Он обещал стать войной, в которой победителем выйдет только один. И вкус этой войны уже явственно отдавал жгучим чили на моих губах.
Глава 6
Домой я возвращалась на негнущихся ногах. День в «Монохроме» выдался изматывающим: Громов гонял официантов так, словно они были новобранцами в штрафбате, а я только и успевала тушить пожары между залом и кухней.
В квартире пахло… божественно. Запах жареного мяса с тимьяном и сладковатый аромат карамелизированного лука просачивались сквозь щели в моей двери, выкручивая желудок от голода.
Я переоделась в домашние легинсы и свободную футболку, смыла «боевой раскрас» и, набравшись смелости, вышла на кухню.
Илья сидел у окна, за тем самым стальным столом. Перед ним стояла бутылка сухого вина и две тарелки. Он даже не обернулся, когда я вошла, но я кожей почувствовала, как он напрягся.
— Сядь, Сафонова. Ты весь день носилась по залу как заведенная кукла. От одного твоего вида у меня изжога, — бросил он, не оборачиваясь.
— Я не голодна, Громов, — соврала я, хотя рот мгновенно наполнился слюной.
— Не ври мне. Я чувствую голодную женщину за версту, — он обернулся, и в полумраке кухни его глаза блеснули чем-то опасным. — Ешь. Это утка с брусничным соусом. Если выброшу — оскорблю продукт. А я продукты люблю больше, чем людей.
Я медленно опустилась на стул напротив. Тарелка перед мной выглядела как произведение искусства. Контраст между этой высокой кухней и облупленными стенами коммуналки был сюрреалистичным.