Мисс Иллюзана сменила гнев на милость и снова стала изучать листок. Но уже вдумчиво.
— Ну тогда… — она расхаживала вокруг стола, скрипя, как старая телега, и ругаясь сквозь зубы. — Если так… хм… нет, неправильно… Тут не хватает одного ингредиента. По правилам баланса должно быть что-то ещё… Что-то тёмное. Что-то… живое.
Мисс Иллюзана задумалась.
— Пусть попробует усилить, — буркнула она, отворачиваясь. — Но скажи ей… скажи, что Корнуэлла не вернула молодость.
Я вышел из подземелья. Солнце вставало за шпилями академии, окрашивая небо в цвета её губ — ярко-розовый.
Сегодня, — сказал я себе, чувствуя, как дракон внутри напрягается, как тетива перед выстрелом. Сегодня я перестану быть молчаливым зрителем.
Я представил её — сидящую в лаборатории, склонившуюся над котлом. Её пальцы, белые как первый снег, касающиеся алхимического круга.
«Я не хочу тебя», — сказал я ей два месяца назад.
«Я не хочу тебя», — сказала она месяц вчера.
И в этом зеркале отказов мы оба умираем.
Дракон внутри рвался наружу — не с яростью, а с отчаянием. Он не хочет владеть. Он хочет вернуть. Вернуть ту ночь, когда она лежала рядом, и её дыхание было теплее камина. Вернуть то утро, когда она целовала мои шрамы и шептала: «Ты мой. Только мой».
Я вспоминал, как заходил в свою комнату и беззвучно ревел от желания. Как отжимался до состояния, когда губы уставали считать.
Но сегодня я рискну.
Потому что без риска — нет победы.
А без неё — нет жизни.
Прошёл почти месяц. Время, казалось, взяло в руки кисть и мягкими мазками стирало острые края воспоминаний. То, что раньше врезалось в память, как гравюра ножом по стеклу, теперь напоминало акварельный рисунок — размытый, туманный, с разбегающимися красками. Боль утратила свои зубы. Но тело молчало. И это молчание было страшнее любого крика.
Я понимала: что-то во мне сломалось. Не сердце — оно билось, пусть и глухо. Не разум — он работал, сортируя ингредиенты и формулы. Сломалась связь. Та невидимая нить между кожей и душой, которая раньше отзывалась на прикосновение мужчины трепетом, теплом, жаждой. Теперь — пустота. Холодная, беззвучная, как глубокий космос.
И это осознание медленно точило меня изнутри.
Может, поэтому я впервые разрешила Иарменору сидеть в лаборатории. Не рядом. Не за спиной. В углу, на старом кожаном кресле, которое притащили с чердака. Он приходил и садился в него. Молчал. Не пытался обнять. Не шептал «я люблю». Просто был. Как камин в холодной комнате — не прикасаясь, но согревая своим присутствием.
Алхимия стала моим лекарством. И оно почти помогало.