Осмотрела ее ладошки — пока целые, слава богу.
— Но так красиво, — тихо сказала она, глядя на меня большими, слишком взрослыми для пяти лет глазами. Карими, как и у меня, единственное, что связывало нас внешне. — Как мозаика получается.
— Я недавно покупала тебе пазлы, милая, — голос сорвался, выдавая отчаяние, которое я пыталась скрыть и от самой себя и от ребенка. — Настоящие, красивые. С принцессами, где они?
Марика покачала головой, и ее тонкие плечики сгорбились под старым растянутым свитером.
— Папа их выкинул. Сказал, что это хлам и занимают место.
Я сжала зубы так сильно, что больно стрельнуло в висках. Конечно, выкинул, ага. Наверняка, продал, как и все теплое, что я приносила. Как детские книжки, нормальную одежду. Как надежду на нормальное детство этой крошки.
Достала из сумки банан — для Марики это был деликатес, роскошь.
— На, солнышко, кушай, — я присела рядом с ней на грязный пол.
Малышка взяла банан обеими руками, с благоговением, будто это был драгоценный подарок. Начала чистить его сосредоточенно, высунув кончик языка, а я смотрела на нее, и комок в горле становился все больше, словно стекла проглотила — и не выплюнуть, и не проглотить.
Пока она ела, медленно, маленькими кусочками, растягивая удовольствие, я пошла в зал. К матери.
Стояла и смотрела на нее сверху вниз. На это бледное, опухшее от пьянства лицо. На синяки под глазами. На грязные, спутанные волосы.
Когда-то она была красивой, я даже помнила фотографии — молодая женщина с яркими глазами и улыбкой. Когда-то она пела мне колыбельные, укрывала одеялом, целовала в лоб.
Теперь это была лишь оболочка, наполненная ядом до верху. Ядом, что разрушал все вокруг себя. И самое страшное — она и Марику обрекла на эту жизнь. Так же, как когда-то обрекла меня.
— Где отец? — мне не удалось скрыть презрения в голосе.
Мать что-то промычала, не открывая глаз, попыталась перевернуться на бок, забраться на диван. Не получилось — рука соскользнула, и она осталась лежать, раскинувшись.
Потом ее резко вырвало.
Желтая, зловонная жижа брызнула на пол и на ее же одежду. Запах ударил в нос, и меня чуть не стошнило. Я зажмурилась, подняв голову к потолку, покрытому паутиной, копотью и желтыми разводами от протечек.
Только бы не заплакать. Не сейчас.
Глубокий вдох. Выдох. Я развернулась и вернулась на кухню.
Марика доедала банан, держа кожуру в руке. Я заметила только то, что щеки сестры горели неестественным румянцем, а глаза блестели слишком ярко в отсвете из окна.
— Милая, — осторожно коснулась ее лба, — ты что, заболела?
Кожа была сухой и горячей. Температура, снова. В третий раз за месяц.