Дно
Подошвы стоптанных кроссовок скрипели по обледенелому асфальту. Я шла, вжав голову в плечи, руки глубоко в карманах куртки, которую носила уже третий год подряд. Воротник натирал шею, но это была мелочь на фоне того, что ждало впереди.
Еще один день. Еще один визит в ад.
Двухэтажка маячила впереди, как надгробие над моим прошлым. Некогда белая, а теперь грязно-серая, с облупленной штукатуркой и забитыми досками окнами на первом этаже. Даже здесь, на улице, чувствовались запахи затхлости и перегара, впитавшиеся в стены за годы.
Мимо прошел, пошатываясь, мужик в рваной телогрейке. Бормотал что-то себе под нос, не поднимая головы. Из подъезда, откуда несло вонью мочи и плесени, вышли двое — тощие парни с пустыми глазами и дергающимися челюстями.
Наркоманы. Узнаю с первого взгляда.
Они проводили меня оценивающими взглядами, и один сделал шаг в мою сторону.
— Э, краля, есть что занять? — сипло бросил он, облизывая потрескавшиеся губы.
Я даже не взглянула на него. Прошла мимо, как сквозь пустоту.
Привычка, выработанная годами. Не показывай слабость. Не показывай страх.
Еще одно подтверждение в копилку — все они, мужики, одно дерьмо. Грязь, которая хочет затянуть тебя в свою трясину.
Кроме Дэна, конечно. Но Дэн был исключением Алисы¹, моей лучшей подруги, которая пару лет назад обрела свое счастье, и это исключение только подтверждало правило. На миллион подонков рождается один Дэн. Не надейся, Ася. Никогда не надейся, что что-нибудь может быть лучше.
Дверь в квартиру была не заперта.
Петли скрипнули жалобно, когда я толкнула ее, и волна знакомого, тошнотворного смрада ударила в нос — перегар, немытое тело, старая еда, сырость. Я зажмурилась на секунду, собираясь с силами.
Пару шагов. В зале, на голом, грязном линолеуме с облупившимся рисунком, лежала мать. Спала тяжелым, хриплым сном, раскинув руки. Пустая бутылка валялась рядом, еще одна — под диваном. Комната напоминала помойку — однокомнатная клетка, пропитанная безнадегой.
— Марика? — позвала я тихо, сжимая ладонями ручку сумки с продуктами и игрушками.
Слабый отклик донесся с кухни. Сердце замерло в привычном холодном комке. Я прошла туда, обходя разбросанный мусор.
Малышка сидела в углу, на холодном полу, поджав ноги под себя. В руках у нее были осколки — зеленого и коричневого стекла от разбитых бутылок. Она аккуратно перебирала их худенькими пальчиками, выкладывая какой-то узор на грязном линолеуме.
— Маришка! — я бросила сумку и бросилась к ней, опускаясь на корточки и выхватывая смертоносные «игрушки» из ее рук. — Я же просила не трогать это! Порежешься же!