Он замирает. На одно мгновение. Всего на одно.
И в этот миг я вижу — зерно сомнения упало. Но оно тут же оказывается растоптанным.
— Илдиана не посмела бы, — цедит он сквозь зубы. — Она чтит законы дома.
— Илдиана мечтает согреть твою постель с тех пор, как ей исполнилось двенадцать.
Я откладываю кинжал. Медленно, демонстративно спокойно. Встаю с подоконника. Я босая. В тонкой рубашке. Мои черные волосы растрепаны, на губах — привкус вчерашнего вина. И все равно я чувствую себя королевой.
Я подхожу к нему вплотную. Беру его лицо в ладони. Мои руки — жесткие, в мозолях и шрамах — помнят каждую черточку. Угловатую челюсть. Ямочку на подбородке. Шрам над бровью — я подарила ему его в нашу первую встречу.
— Я мешаю ей, Тамир, — говорю я тихо, почти ласково. — Я — чужеродный элемент. Наемница, посмевшая стать герцогиней. А она хочет быть твоей. Всегда хотела.
— Прекрати!
Он бьет кулаком по стене рядом с моим ухом. Камень трескается. Пыль сыплется на плечи.
Я даже не моргаю.
— Сильный мужчина, — усмехаюсь я. — Великий воин. Но как же легко тобой манипулировать, Тамир. Стоит лишь нашептать про измену — и ты готов сжечь мир.
— Я готов сжечь мир за тебя, — выдыхает он мне прямо в губы. В этом «за» — столько собственнической, безумной, страшной любви, что у меня перехватывает дыхание. — Но если ты меня предала…
— То что? — Я подаюсь вперед. Сама. Мои губы почти касаются его. — Убьешь? Ты не сможешь, Де Жамбер. Браслеты не позволят.
Я поднимаю левую руку. На запястье, от кисти до локтя, вьется изумрудная вязь. Магическая татуировка. Браслет Верности. В день свадьбы мы вплели свои души в эти узоры. Он не может причинить мне боль, не поранив себя. Я не могу солгать ему, не почувствовав огонь на коже.
Браслет молчит.
Тамир отшатывается. Его глаза расширяются. В них — ужас. Но не от возможного предательства. От осознания того, что он уже сделал.
— Браслет… — шепчет он. — Если бы письмо было настоящим, если бы ты изменила… он бы загорелся. Он бы…
— Сжег меня изнутри, — заканчиваю я за него. — Да. Но почему-то не горит. А знаешь почему, любовь моя?
Я поднимаюсь на цыпочки. Смотрю прямо в эти серые глаза — цвета бури, цвета стали, цвета безумия.
— Потому что я никогда, слышишь, Тамир, никогда не смотрела на другого мужчину с той секунды, как ты ввалился в мою палатку пьяный в стельку, истекающий кровью, и заявил, что я самая прекрасная из всех, кого он пытался убить.
Он судорожно вздыхает. Всей грудью. Как человек, который тонул и вдруг коснулся дна.
— Прости, — хрипит он. — Эли, прости меня.
Я целую его.