— А я не заслуживала смерти, — ответила я. — Но это случилось. И мы оба здесь. Живые и вместе. Может быть, этого достаточно, чтобы начать?
Он резко развернулся.
Его руки обхватили меня — сильно, почти до боли. Он притянул меня к себе, зарылся лицом в мои волосы, в шею, вдыхая запах. Я чувствовала, как дрожит его тело, как рвется дыхание, как он борется с собой и проигрывает.
— Я не могу потерять тебя снова, — прошептал он мне в кожу. — Не могу. Если ты уйдешь, я не переживу.
— Я не уйду, — ответила я, гладя его по спине, по плечам, по волосам. — Я здесь. И я останусь.
Он поднял голову. Его глаза — серые, полные слез, боли, надежды — встретились с моими. А потом он поцеловал меня.
Этот поцелуй был другим, не отчаянным, как у костра после ссоры, не благоговейным, как после признания. Он был голодным. Жадным. Требовательным. Он целовал меня так, будто пытался выпить всю мою душу, будто боялся, что я исчезну, стоит ему оторваться. Его руки скользили по моему телу — по спине, по талии, по бедрам, прижимая все ближе, все крепче, пока между нами не осталось ни миллиметра воздуха.
Я отвечала так же. Запустила пальцы в его волосы, притянула ближе. Наши губы встречались снова и снова — жарко, влажно, исступленно. Четыре года разлуки, четыре года боли, четыре года ненависти и любви выплескивались в этом поцелуе.
Он оторвался, только чтобы перевести дыхание. Прижался лбом к моему лбу. Его руки все еще сжимали меня, будто он боялся, что я растаю.
— Я не отпущу тебя, — выдохнул он. — Никогда.
— Я знаю, — ответила я.
Он снова поцеловал меня, на этот раз глубоко, страстно, отчаянно.
Его руки нашли застежки моего камзола. Пальцы дрожали, он торопился, срывал пряжки, пуговицы, будто боялся, что я исчезну, если он промедлит хоть мгновение. Мои руки скользнули по его рубашке, я расстегивала пуговицу за пуговицей, и мне казалось, что каждая из них — это год разлуки. Четыре года. Четыре года боли и ожидания, которые я сбрасывала вместе с тканью.
Камзол упал на каменный пол. Следом полетела рубашка. Я провела ладонями по его груди по шрамам, которых раньше не было. Новые. Четыре года войны с самим собой не прошли даром. Я поцеловала каждый. Он замер под моими губами, судорожно выдохнул, и его руки, до этого сжимавшие мои плечи с почти болезненной силой, вдруг стали нежными. Осторожными. Почти благоговейными.
— Элиана, — прошептал он. Не «Селения». Элиана. Моё имя. Моё настоящее имя. — Я так боялся, что никогда больше не произнесу его вслух.
Он опустил меня на расстеленные плащи у костра. Огонь бросал на его лицо теплые золотые, живые, танцующие отсветы. Я видела каждую черточку. Угловатую челюсть, ямочку на подбородке, шрам над бровью — тот самый, который я подарила ему в нашу первую встречу. Ссадина на скуле получена сегодня, в бою у ворот храма. Светлые морщинки у глаз. Он был тем же. Всегда моим.