Мы ели молча. Костер потрескивал, отбрасывая на стены пляшущие тени. За проломами в куполе темнело небо — серое, низкое, но где-то там, за облаками, уже угадывались первые проблески звезд.
А потом я заговорила.
— Знаешь, я ненавидела тебя.
Он замер. Рука с куском хлеба остановилась на полпути.
— Когда очнулась в этом теле, — продолжала я, глядя в огонь, — первое, что я почувствовала, была ненависть. Я лежала в чужой кровати, в чужом теле, и проклинала тебя. Ты не верил мне. Ты ревновал к каждому столбу. Ты бесился, кричал, обвинял. Ты смотрел на меня как на врага, хотя я была твоей женой. Ты выбрал верить ей, а не мне. Ты убил меня.
Я перевела дыхание. Слова, которые я носила в себе четыре года, наконец вырывались наружу.
— Я ненавидела тебя за то, что ты не оправдал моих надежд. За то, что ты оказался не тем идеальным мужчиной, которого я себе придумала. За то, что ты был слаб. За то, что ты был слеп. За то, что ты был… собой.
Тамир сидел неподвижно. Его лицо побелело, но он не перебивал. Слушал.
— А потом, — сказала я, — я начала вспоминать. Не только плохое, а все. Как ты смотрел на меня по утрам. Как приносил чай в постель, когда я болела. Как закрывал собой в бою. Как шептал мое имя во сне. Ты был не идеальным. Ты был живым. Со своими демонами, со своей болью, со своей ревностью. Ты был таким, каким мог быть в тех обстоятельствах.
Я повернулась к нему.
— Илдиана травила тебя годами. Нашептывала ложь. Отравляла меня ядом, чтобы браслеты не вспыхнули. Она играла с тобой, как с марионеткой. Ты не мог видеть правду, потому что она не давала тебе ее увидеть. Ты принимал решения, да. Но решения, основанные на лжи. На яде. На годах манипуляций.
Он молчал. Его глаза были прикованы к огню, челюсти сжаты.
— Решения принимал я, — сказал он наконец. Голос звучал глухо, тяжело, будто каждое слово приходилось вырывать из груди. — Не Илдиана. Я. Я ревновал. Я не верил. Я держал клинок. Я нанес удар. Это моя вина. И я никогда не смогу простить себя за это. Никогда.
Он встал резко, одним движением. Отошел к пролому в стене, остановился спиной ко мне. Его плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки. Я видела, как дрожит его тело — не от холода, от едва сдерживаемых эмоций.
Я поднялась. Подошла к нему сзади. Обняла, прижалась щекой к его спине, чувствуя, как напряжены мышцы под тканью рубашки, как бьется его сердце — быстро, тяжело, надрывно.
— Возможно, — сказала я тихо, — нам стоит попробовать. Простить друг друга. И себя.
Он замер под моими руками.
— Я не заслуживаю прощения, — выдавил он.