А в центре всего этого кукольного хаоса за верстаком сидел сам мастер. Коренастый мужчина лет так-эдак шестидесяти, с пигментными пятнами на лысине, в очках и с такими руками… не знаю, как именно это объяснить, но это были руки плотника. Грубые, умелые и даже издалека пахнущие лаком и свежей древесной стружкой.
Леонардо до сих пор не заметил меня и продолжал работать. Склонившись над очередным Пиноккио, он старательно вырезал по нему ножом и приговаривал:
— … сделаем тебе ботиночки, будешь самым модным. А чтобы жизнь нескучная была, я тебе потом татуировку выжгу. «За Каннареджо и двор стреляю в упор», — он говорил с куклой так, как будто та была живой. В голосе нежность, смешанная с лёгким безумием, хотя-я-я-я… уж не я ли только недавно поборол в себе привычку разговаривать с утками? Причём… ну… с не очень-то живыми утками, если начистоту. Всем моим собеседникам голову по щёки оттяпали и уже даже ощипали, но я не видел в этом повода молчать. Так что ладно.
— Кхм-кхм! — я прокашлялся как мог громко, чтобы привлечь внимание.
— О! — воскликнул он, отложил недоделанную игрушку и прыснул мне навстречу. — Синьор, по глазам вижу, что вы мечтатель! Вам необходим Пиноккио! И это не вопрос синьор…
— Да я…
— Вопрос лишь в том, какой именно Пиноккио вам нужен. Дайте-ка угадаю. Хм-м-м-м… хотите рокера? Или Пиноккио-первооткрывателя с компасом и картой? Или вон того, в цилиндре с тросточкой? А хотите, — Леонардо воровато оглянулся. — Хотите, провожу вас в комнату с Пиноккио… м-м-м… «18+»?
Так… мужик странный. А мне, признаться, и без него уже хватает странных персонажей в окружении. Я ведь с домовым дружу, а за рыбой гоняю к парню, у которого тунец на саксофоне играет.
— Прошу прощения, но мне не нужны игрушки. Я звонил вам вчера, может помните? Артуро Маринари.
— Ах да! Точно-точно! Ну и что же вы хотите, Артуро Маринари?
Каков вопрос — таков ответ. Не мудрствуя лукаво, я объяснил что хочу: небольшие, лёгкие, но при этом прочные деревянные пристройки к стенам зданий, выходящих на канал. Что-то типа балконов-причалов, только сильно ниже. Чтобы гондольеры могли подплыть к ним вплотную и не высаживая туристов на берег взять всё, что их душе угодно. И да! Чтобы при этом никаких Пиноккио.
И чем дольше синьор Валли выслушивал мою затею, тем реже улыбался. А под конец передо мной стоял мрачный задумчивый старик — совершенно не тот, что встретил меня в лавке буквально минуту назад. Он смотрел куда-то поверх моей головы, будто бы в уме уже рисуя чертежи.
— Ах-ха-ха-ха! — в какой-то момент засмеялся Лео. — Безумие! Полное и беспросветное! — заявил он. — Вообразить невозможно. Дерево и Венецианская влага? Ты хоть представляешь, что такое постоянная сырость, ночной аномальный конденсат и соль от брызг? Дерево будет разбухать и гнить. А крепления? Прости, к чему? Стены Венеции живут и дышат! У них есть настроение! Предполагай, не предполагай, в итоге всё будет именно так, как они захотят! А нагрузка? Вес сотрудников и оборудования? Это невозможно, синьор Маринари!