— Паш, ты не понимаешь, к чему эта их «доброта»? Похоже, нас завтра все-таки казнят…
Я промолчал и не подал вида, но про себя испытал огромное облегчение. Ну, вот и хорошо! Давно пора. Сколько мне здесь еще мучиться?
— Ой, а у тебя «дар» мерцает! — Петр кивнул на мою грудь — Правда, совсем, совсем слабенько…
— Сам вижу — буркнул я, вытираясь льняным полотенцем — но дара я больше не чувствую.
— Что же у инквизиторов пошло не так?
Риторический вопрос. И не по адресу. Да и какая теперь в общем-то разница?
— Кстати, а какой родовой дар у Стоцких? — поинтересовался я, натягивая рубаху
— Скорость — мгновенно ответил Южинский — У твоего батюшки был даже девиз, дарованный императором. «Быстрота и натиск». Ах, какой рывок ты совершил к гальским флешам под Смоленском! Я и моргнуть не успел, а ты уже возле третьей батареи, рубишься с канонирами.
— И надолго я так мог… ускоряться? — прислушался к себе, но ничего в теле Стоцкого не отозвалось.
— Пару минут. Это родар…
— Прости что⁈
Мне показалось, что я ослышался. Чем дальше, тем больше с эти их даром странностей.
— Родовой Дар. Родар, если сокращенно — Южинский ополоснулся чистой водой, и тоже начал одеваться — Его, кстати, можно развивать всю жизнь.
— А у тебя он какой? — мне просто стало любопытно, в чем особенность Пети и его рода. Красивый парень, но не сказать, чтобы качок. Явно не силач. Голос тоже вполне обычный.
Южинский покраснел, как девица.
— Я… хорошо чувствую животных. Мне послушны собаки, лошади, другие домашние животные. А из диких только небольшие — если они меньше лисы.
— А медведя позвать можешь?
— Что ты! — рассмеялся Петя — Управлять таким крупным и диким животным — это нужно быть главой рода! И много лет упражняться, развивая в себе дар. Ах, какая у нас псарня! — и вдруг осекшись, посмурнел — была…
— Почему была⁈
— После моего ареста, отцу было велено немедленно отправиться в подмосковное имение. Вроде и нет официальной ссылки, но с императором не поспоришь. И он был вынужден продать свору наших гончих. А ведь столько сил на них было положено…
Воцарилось молчание. Петя тяжело вздохнув, сел на свою койку и уставился невидящим взглядом в темное окно, замазанное краской
В этот вечер мы больше практически не разговаривали. Петру, судя по тяжелым вздохам, доносящимся с его койки, было плохо, но он крепился, не желая показывать передо мной свою слабость. А я его больше и не дергал своими расспросами, понимая, что ему сейчас совершенно не до них. Так незаметно и уснул, мечтая снова увидеть во сне жену и дочерей. Но видно не судьба…
…Железный засов загромыхал, прерывая тревожный сон, и ранним воскресным утром нас с Южинским наконец-то повели на казнь.