— Да, — всхлипнула я, потому что это действительно ощущалось иначе. Не просто секс. Не просто обладание. Он вкладывал в каждое движение всю свою боль, всё своё одиночество, всю свою надежду. И я принимала это, отвечая тем же.
Темп ускорился. Его толчки стали более резкими, более глубокими, и я уже не могла сдерживать крики. Мои ногти впивались в его спину, оставляя полумесяцы, и он рычал от этого, требуя ещё. Его рука скользнула между нашими телами и нашла мой клитор, и этого хватило — мир взорвался яркими вспышками. Я закричала, выгибаясь дугой, и волны оргазма прокатывались по мне одна за другой, сжимаясь вокруг него.
Он кончил через несколько секунд — с моим именем на губах, уткнувшись лицом в мою шею. Я чувствовала, как его тело сотрясается, как его горячее семя заполняет меня, и прижимала его к себе, гладя по взмокшим волосам.
Мы лежали так долго, не размыкая объятий, слушая дыхание друг друга. Его вес был тяжёлым, но приятным, успокаивающим. Я водила пальцами по его позвоночнику, считая позвонки, а он рисовал круги на моём плече.
— Я люблю тебя, — сказал он, не поднимая головы. — Я, кажется, никогда не говорил это так… просто.
— Я люблю тебя, Даниил Берг, — ответила я. — И я останусь. Что бы ни случилось.
Он приподнялся на локтях и заглянул мне в глаза. В его взгляде было столько облегчения и благодарности, что у меня перехватило дыхание.
— Тогда позволь мне показать тебе кое-что ещё, — сказал он. — Завтра. А пока…
Он снова поцеловал меня — на этот раз легко, почти невесомо.
— …спи, Маслова. Тебе понадобятся силы.
Я усмехнулась, но глаза уже закрывались сами собой. Последнее, что я почувствовала перед тем, как провалиться в сон, — его губы, прижавшиеся к моему лбу, и тихий шёпот:
— Моя. Навсегда.
Два года спустя
Сосны шумели так же, как в тот первый день, когда я переступила порог этого дома с дрожащими коленями и фотографией в телефоне, ставшей моим проклятием и моим спасением. Теперь я стояла на террасе, опираясь на перила, и смотрела, как ветер играет с верхушками деревьев. На мне был его старый свитер — серый, кашемировый, с протёртыми локтями, пахнущий им даже после стирки. Он доходил мне до середины бедра и был любимой вещью, которую я стащила из его шкафа ещё в первый месяц после примирения и так и не вернула.
— Ты опять надела мой свитер, — раздался низкий голос за спиной.
Я обернулась. Даниил стоял в дверях террасы — босиком, в домашних штанах и с чашкой кофе в руке. Его волосы были влажными после душа, несколько капель ещё блестели на плечах. Шрам на боку белел в утреннем свете — уже не пугающий, а привычный, как старая карта местности, которую я знала наизусть. Два года ремиссии. Два года, как врачи сказали: «Мы не видим поводов для беспокойства». Два года, как я просыпаюсь рядом с ним каждое утро.