Я смеюсь, а в этот момент со стороны доносится хмыканье. Арман, улёгшийся за моей спиной, подтягивает меня к себе.
– Мелкие они ещё, – цокает он. – Любовь у них пройдёт. Вот у нас – это да. Настоящее.
Но нет. Не проходит. Сыновья просто так не отпускают эту тему. Спорят. Доказывают.
И главное – каждый уверен, что девочка его . Что у других просто нет шансов.
И чем старше становятся наши мальчишки, тем больше я вижу: это не просто интерес, не детская симпатия.
Это уже одержимость. Настоящая. Такая, как у их отцов.
Я сижу на диване, пока они один за другим наворачивают круги вокруг меня. Втроём, с горящими глазами.
– У неё косички с синими резинками, – возбуждённо говорит Селим. – И она всегда смеётся, когда я её толкаю.
– Потому что ты дурак, – огрызается Назар. – Она со мной вчера рисунками делилась. Мы вместе комикс рисовали.
– Ага, – Амир лениво зевает. – Она меня вчера отчитала, когда я хотел влезть в её портфель. Но это было с любовью!
Я чуть не смеюсь. Боже, ей девять лет, а они уже так за ней бегают, будто она единственная девочка на земле.
– Она говорит «нельзя», – серьёзно добавляет Селим. – А потом всё равно улыбается.
– И щёки у неё… – Назар расплывается в глупой, счастливой улыбке. – Как у пельмешки. Я её так и называю. Она злится.
Рустам только присвистывает из-за кухонного прохода.
– Мда. Всё серьёзно. Надо будет дать пацанам пару уроков соблазнения.
Я поворачиваюсь на него. Медленно. С прищуром. Поднимаюсь, посылая мысленный поток.
За столько лет я тоже этому научилась. Разговаривать с Медведевыми взглядами.
Без слов общаться.
Я подхожу к Рустаму, прижимаюсь к нему. Но моё немое предупреждение он только ухмыляется.
– Только попробуй, – тяну тихо, всё же озвучивая. – Только намекни на что-то пошлое.
– Да шучу я, господи.
Его ладони обхватывают моё лицо. Горячие, жёсткие. Он резко, но точно наклоняется и целует.
Глубоко. С нажимом. Я чувствую, как он сжимает мою талию, притягивая ближе. Словно хочет растворить меня в себе.
Мир на секунду сжимается до точки. Только вкус. Только тепло. Только Рустам.
Губы обжигают. Пульс рвётся из груди. Я хватаюсь за его майку, вцепляюсь, как утопающая.
Он отстраняется ненадолго, чтобы прошептать:
– Я, вообще-то, нормальное посоветую. А свои приёмчики – тебе оставлю.
И снова целует. Глубже. Жаднее.
А я только улыбаюсь между поцелуями. Моё. Моё всё.
Но советы Рустама срабатывают так себе. Как-то сыновья возвращаются шумные, со ссадинами и сбитыми кулаками.
Я выхожу на крыльцо и замираю. Сбитая губа. Рассечённая бровь. Молнии во взглядах.