Он хрипло рассмеялся, но в глазах мелькнуло облегчение.
— Тогда… — он медленно поднял руку, давая мне время отстраниться, — можно?
— Ты уже спросил это перед поцелуем в ночи, — напомнила. — И да, можно. Тебе.
Он коснулся моей щеки.
Аккуратно, как будто проверял, не из стекла ли я.
Тепло от его пальцев пошло по коже волной. Я поймала себя на том, что сама прижимаюсь к его ладони, как к огню после долгого холода.
— Скажи, если что‑то будет… не так, — попросил.
— Ты тоже не геройствуй. Мы оба живые.
Он наклонился.
Первый поцелуй в эту ночь был не похож на свадебный, перед стаей. Там — клятва. Здесь — жадность.
Он поцеловал глубже, чем раньше, доверчивые, осторожные прикосновения сменились требовательными. Его рука с щеки спустилась к шее, большой палец лёг в ямку под горлом. Я чувствовала пульс под его пальцем. Он — тоже.
Белая волчица внутри дрогнула, вытягиваясь к нему. Не в бою. В признании: «Свой».
Я ответила, прижимаясь ближе. Руки сами нашли его плечи — крепкие, тёплые, такие знакомые по тренировкам и боям, но сейчас всё чувствовалось иначе. Он оторвался первым — на полудыхании.
— Если я сейчас не остановлюсь на секунду, — прошептал, — забуду, что хотел сначала снять с тебя это чудовище, — коснулся лент на корсете.
Я расхохоталась — напряжение с треском лопнуло.
— Я думала, ты любишь вызовы, — сказала. — Справишься?
— С Гончими — да, — хмыкнул. — С этими петлями… — потянул за шнурок, — сложнее.
Он расшнуровывал корсет медленно, пальцы всё время касались кожи. Каждый новый ослабленный виток делал дыхание легче — и одновременно горячее. Ткань сползла с плеч, я почувствовала, как прохладный воздух касается разгорячённой кожи.
Я впервые за эту ночь остро осознала: я — не только принцесса, невеста, жена. У меня есть тело. Живое. Чувствующее. Желанное.
Не как объект чужих договорённостей. Как женщина, на которую с жадностью смотрит её мужчина.
Он отступил на шаг, когда корсет соскользнул на пол.
Смотрел молча.
Я инстинктивно хотела прикрыться руками, но остановила себя.
— Скажи хоть что‑нибудь, — попыталась перевести в шутку. — А то я начну думать, что всё это было зря.
Он мотнул головой, будто стряхивая наваждение.
— Я пытаюсь решить, какое слово достаточно точное, — хрипло сказал. — «Красива» — мало. «Моя» — ближе.
Сердце рванулось.
— Твоя, — повторила. — По‑настоящему.
Я подошла сама.
Пальцы потянулись к его рубашке.
Он не сопротивлялся. Только внимательно следил за каждым моим движением, будто для него то, как я расстёгиваю пуговицы, было ничуть не менее важным, чем то, как мы дрались плечом к плечу.