Жуков зашёл в оперативный зал — впервые за три дня. Посмотрел на карту. Ничего не сказал. Постоял. Вышел.
Огурцов тихо, мне: — Серёж. — Я. — Жуков молчал. — Молчал. — Это потому что слов нет. — Или — не нужны. — Или не нужны.
Второго мая Берлин капитулировал.
Это пришло по радио. Я был в штабе, слышал.
Малинин поднял глаза от карты. Посмотрел на меня. Кивнул. Я кивнул. Мы не говорили ничего.
Это был не конец войны — ещё шли бои на других участках, ещё не было общей капитуляции. Но — Берлин пал. То, ради чего мы шли четыре года, было сделано.
Я вышел из штаба.
Огурцов снаружи. Он тоже слышал.
Мы стояли.
Апрельское небо над Берлином. Нет — майское. Второе мая.
— Серёж. — Я. — Берлин. — Берлин. — Мы дошли. — Дошли.
Помолчали.
— Сёма. — Я. — Я обещал в декабре сорок первого. Что дойдём. — Ты обещал. Мы дошли. — Долго. — Долго. Но дошли. — Да.
Огурцов закурил. Смотрел в небо.
— Серёж. — Я. — Помнишь, я говорил — Берлин снимет Варшаву. — Помню. — Снял? — Снял. — Не прошло. Но снял. — Снял.
Я смотрел на горизонт. Где-то там, в десятках километров, в разрушенном городе — конец войны начинался.
— Сёма. — Я. — Ещё несколько дней. Общая капитуляция. — Несколько дней. — Потом — всё. — Потом — всё.
Огурцов докурил.
— Серёж. — Я. — Я хочу в Берлин заехать. Посмотреть. — Заедем. — Когда. — Когда разрешат. Дня через три, наверное. — Хорошо.
Мы вернулись внутрь.
Работа ещё шла — сводки, связь, завершение операции. Это была уже другая работа, тихая. Не «взять», а «зафиксировать».
Но я думал, что это — последние дни. Что через несколько дней — по-другому.
Как — не знал. Но по-другому.
Восьмого мая Германия подписала капитуляцию.
Я узнал в час ночи — кто-то крикнул в коридоре, потом ещё, потом по всему штабному зданию прокатилось. Я не кричал — я сидел у стола и держал в руках тетрадь.
Огурцов был рядом. Тоже молчал.
Где-то снаружи — стреляли в воздух, кричали. Это было далеко, через стены, как чужой праздник.
— Серёж. — Я. — Всё. — Всё. — Война кончилась. — Да. — Ты доволен. — Не «доволен». Это не то слово. — Какое слово. — Не знаю. Нет слова. — Хорошо. Тогда — без слова. — Без слова.
Я открыл тетрадь. Посмотрел на последнюю запись — Тарасов, двадцать третье марта.
Ниже написал одно: «8 мая 1945».
Больше ничего.
Закрыл.
— Сёма. — Я. — Тетрадь закрыта. — Хорошо. — Я больше не буду в неё писать. — Хорошо. — Это — всё.
Огурцов посмотрел на тетрадь у меня в руках.
— Серёж. — Я. — Положи её в карман. — Зачем. — Потому что она — не закончена. В ней ещё пустые страницы. — Я не буду их заполнять. — Знаю. Но — пусть лежит. Она твоя.