Я читаю о ее страхах, о ее сомнениях, о том, как она боялась своей любви к дракону и одновременно не могла без нее жить.
Она писала о том, что иногда он приходил к ней по ночам, и они сидели в оранжерее, а цветы светились в темноте от их любви.
Я переворачиваю страницу и замираю. Последние строки вырваны, но на обрывке, который остался, я читаю:
«Я не могу вернуться. Он никогда не простит мне, что я выбрала не его, а человека. Он убьет меня. Он уничтожит все, что было со мной связано. Но лучше так, чем бояться за себя и за жизни своих близких. Я должна исчезнуть, испарится. Пусть думает, что я больше не существую. Но я оставлю здесь часть себя, чтобы когда-нибудь моя кровь смогла спасти то, что я разрушила».
Дыхание перехватывает, и я откладываю дневник в сторону, потому что руки начинают дрожать.
Моя прабабка, женщина, которую любил Рейн, которая создала эту оранжерею, и чье ожерелье теперь висит на моей шее видимо жива.
Она ушла, скрылась, исчезла, но скорее всего до сих пор жива. И она где-то в лесу или в другой деревне, или, может быть, совсем рядом. Возможно, даже наблюдает за мной.
Я не смыкаю глаз почти до самого утра, ворочаюсь с боку на бок и перебираю в голове все, что узнала за последние дни.
Ожерелье, моя прабабка, ее дневник, который хранит страхи и надежды. А ее последняя фраза все еще звучит в ушах: «Я оставлю здесь часть себя, чтобы когда-нибудь моя кровь смогла спасти то, что я разрушила».
Она жива. Я не знаю, как это возможно, столько лет прошло и как ей удалось скрываться все это время, но она явно жива и находится где-то рядом.
Утром я встаю разбитая, с тяжелой головой и ноющей болью в висках.
Семен уже хлопочет у печи и гремит котелками, так что поспать мне все равно не дадут.
Он вернулся из деревни с материалами для ремонта оранжереи, и теперь настало время приняться за работу, не обращая внимания на усталость и тревожные мысли.
– Доброе утро, барышня? – спрашивает он, кидая в печь поленья.
– Доброе, – отвечаю я и заставляю себя подняться.
После завтрака мы идем в оранжерею, и я чувствую, как ожерелье опять теплеет на моей груди, когда я переступаю порог.
Семен осматривает стены, прикидывает, сколько стекла нужно заменить и какие доски еще держатся, а я подхожу к цветам, которые недавно были почти мертвыми.
Но теперь чуть заметно ожили. Зеленые ростки пробиваются сквозь сухую землю. Я опускаюсь на колени, касаюсь их пальцами, чувствуя, как они тянутся ко мне, как будто узнают.
Семен принимается за работу, стучит молотком, скрипит досками, и я оставляю его одного, потому что мне нужно пройтись вокруг оранжереи, проверить, все ли в порядке.