– Ты как? – тихо спрашиваю я, убирая волосы с ее лица.
– Устала, – шепчет она и закрывает глаза.
Я сижу рядом, глажу ее по голове и жду, когда она уснет.
Лина долго ворочается, вздыхает, иногда открывает глаза и смотрит на меня, словно проверяя, не ушла ли я. Наконец дыхание ее выравнивается, кукла выпадает из ослабевших пальцев, и она засыпает.
Я наклоняюсь к самому ее уху и шепчу тихо, что сама едва слышу слова:
– Я обещаю тебе, что мы во всем разберемся. Я найду способ помочь тебе управлять этой магией, не бояться ее и не причинять себе боль.
Лина не отвечает, но мне кажется, что она слышит и верит мне.
Я выпрямляюсь и думаю о том, кто мог бы помочь нам понять природу ее дара. Киан явно разбирается в магии, он дракон, он живет веками, он должен знать, как управлять такой силой.
Но как его позвать?
Он приходит сам, когда хочет. Появляется неожиданно, наблюдает из тени или с неба, но не откликается на зов.
Но я не знаю, как привлечь его внимание, если он сам не захочет спускаться.
Я вздыхаю и решаю, что подумаю об этом потом.
***
На следующее утро, как только рассветает, я встаю, умываюсь холодной водой из ручья, надеваю ожерелье поверх платья и иду в оранжерею.
Камни блестят на солнце, греют грудь, и мне кажется, что я чувствую, как они пульсируют в такт моему сердцу.
Внутри оранжереи тихо. Сухие стебли продолжают безжизненно висеть на старых подпорках. Земля внутри покрыта трещинами от отсутствия влаги.
Я подхожу к самым слабым растениям, тем, которые почти не подавали признаков жизни, и касаюсь их пальцами.
Ничего не происходит.
Я жду, трогаю снова, но листья не шевелятся, стебли не распрямляются, и я уже начинаю отчаиваться, думать, что ожерелье не работает, что я зря рисковала и ездила в Вороново.
Но потом я чувствую что-то другое. Не цветы откликаются, а откликается сама оранжерея.
Воздух становится мягче, тяжесть, которая висела здесь много лет, рассеивается. И мне кажется, что стены начинают дышать.
Я закрываю глаза и слушаю.
Где-то далеко, будто из-под земли, доносится слабый гул, похожий на пение или на шум прибоя.
Энергия течет сквозь меня, сквозь ожерелье, сквозь землю, и я понимаю, что оранжерея оживает.
Если ожерелье моей прабабки пробуждает это место, значит, и дневник принадлежит ей.
Все сходится. Женщина, которую любил Рейн, та, что писала о своей боли и сомнениях, была моей прабабкой.
И теперь я стою здесь, в ее оранжерее, с ее ожерельем на шее, и пытаюсь спасти то, что она создала и потеряла.
Я провожу в оранжерее несколько часов. Перехожу от одного растения к другому, касаюсь их, разговариваю с ними, как тогда, в полнолуние.