— Это не игра, Артем.
— Тогда открой и поговорим как взрослые люди.
Я закрыла глаза. Господи, сколько раз за годы брака эта фраза работала на меня как укол стыда. Как взрослые люди. То есть все, что я чувствую и делаю сейчас, уже автоматически детское, чрезмерное, неправильное. А взрослость, конечно, принадлежит ему. Его тону. Его формулировкам. Его праву приехать без разрешения.
— Нет, — сказала я. — Я не хочу тебя видеть.
Он выдохнул в трубку.
— Лика, ты сейчас ведешь себя неадекватно.
И вот тут мне стало не страшно.
Почти совсем.
Потому что эта фраза означала только одно: он не может войти в меня прежними ключами и начинает злиться от бессилия.
— Нет, — повторила я. — Я веду себя как человек, который впервые не хочет впускать тебя туда, где ты опять сделаешь вид, что все решаешь ты.
Несколько секунд он молчал.
Потом заговорил другим голосом. Тише. Ниже. Тем самым.
— Лика. Я приехал не ругаться.
Конечно.
Не ругаться.
Не каяться.
Не просить прощения.
Не сказать: я понимаю, что разрушил тебе жизнь.
А просто — приехал. Как будто этого уже достаточно, чтобы его появление имело вес. Как будто сам факт его приезда — уже жест, который надо оценить.
— Тогда зачем ты приехал? — спросила я.
Он ответил не сразу.
— Чтобы понять, что с тобой происходит.
Я даже усмехнулась. Тихо, зло.
Не что он сделал.
Не что с нами произошло.
Не как мне больно.
А что со мной происходит.
В эту секунду я окончательно поняла: он приехал не за примирением. И даже не за объяснением. Он приехал проверить, осталось ли у него надо мной право. Право настоять, войти, говорить своим тоном, задавать рамку, определять, в каком я состоянии и насколько всерьез надо воспринимать мой уход.
— Со мной происходит то, чего ты не можешь принять, — сказала я. — Я перестаю тебе верить.
— Ты драматизируешь.
— А ты опять ставишь диагноз вместо ответа.
— Я не обязан оправдываться перед человеком, который заперся от меня и отказывается разговаривать.
Вот здесь мне стало смешно. По-настоящему. Не потому, что весело. А потому, что логика была настолько привычно перевернутой, что уже казалась почти автоматической каруселью. Он приходит без приглашения. Я не открываю. И вот уже он — мужчина, от которого недостойно заперлись. Я снова источник нарушения. Не он.
— Ты не обязан оправдываться, — сказала я. — Но и я не обязана открывать тебе дверь.
В трубке стало тихо.
Потом он произнес уже жестче:
— Я не узнаю тебя.
Когда-то эта фраза меня бы уничтожила. В ней всегда слышалось не просто разочарование, а почти моральное клеймо: ты стала хуже, страннее, тяжелее, не такой, какой мне удобно тебя держать. Но теперь я услышала в ней другое. Не печаль. Потерю контроля.