Не посмотрит на меня новым взглядом — не сверху вниз, не сквозь привычную мужскую уверенность, а как на живого человека, которому он годами причинял боль своей аккуратной, спокойной, выверенной жестокостью.
Я лежала на узкой кровати в студии и чувствовала внутри странную смесь потери и облегчения. Как будто умер не человек, а последняя надежда на удобную сказку о том, что все можно было бы спасти, если бы он просто однажды стал честнее, мягче, глубже, человечнее. Наверное, именно эта надежда держала меня рядом с ним дольше всего. Не любовь. Не привычка. Даже не страх остаться без него. А вера в потенциальную лучшую версию Артема, которую я все время ждала, как ждут поздний поезд: уже холодно, уже хочется домой, уже ясно, что никто не извинится, а ты все равно стоишь и смотришь в темноту.
За окном было серое утро. На соседнем балконе кто-то вытряхивал коврик. Внизу гудела мусорная машина. Жизнь происходила так обыденно, что от этого становилось почти обидно. Мир не обязан меняться вместе с твоим внутренним крахом. Он вообще редко проявляет к нему хоть какое-то уважение.
Я поднялась, умылась, сделала кофе и села у окна в пледе. Телефон лежал рядом. Никаких новых сообщений от Артема не было. Раньше это заставило бы меня тревожиться: почему молчит, что задумал, с кем сейчас, ждет ли, что я напишу первой. Сегодня молчание ощущалось иначе. Не как наказание. Как симптом. Он не писал не потому, что осознал и замер в раскаянии. А потому, что вчера получил отказ, не сумел продавить дверь, не вернул меня тем голосом, которым всегда возвращал, и теперь, скорее всего, выжидал, когда моя тревога сама приведет меня обратно.
И эта мысль вдруг не испугала. Наоборот. Она поставила на место то, что я все еще пыталась смягчить внутри себя. Артем не был глубоко чувствующим, но травмированным мужчиной, который просто не умеет выражать боль. Эта версия слишком долго кормила мою привязанность. На деле он был человеком, привыкшим жить так, чтобы его комфорт стоял выше чужой правды. И да, возможно, он сам не называл это жестокостью. Возможно, даже считал себя сдержанным, рациональным, взрослым. Но мое тело, моя психика, моя жизнь рядом с ним уже давно дали этой взрослости свой, куда более точный диагноз.
Около одиннадцати мне позвонила мать.
Я ответила не сразу, но все-таки взяла трубку.
— Ты где? — спросила она без приветствия.
— Не дома.
— Я уже поняла, что не дома. Ты у Нины?
— Нет.
Она помолчала.
— Лика, ты можешь хоть раз объяснить нормально, что происходит? Я не ребенок, я чувствую, что у вас все серьезно.