Про то, как рядом с ним я все чаще чувствовала не любовь, а напряжение, и считала это нормой взрослой жизни.
Про то, как иногда радовалась его командировкам и тут же стыдилась этого, будто предаю хороший брак.
Про то, как за последние годы ни разу не подумала о себе словом «счастливая», но каждый раз находила этому умное объяснение.
Я говорила и слышала собственный голос, будто впервые знакомилась с женщиной, которая жила внутри меня все это время, но до сих пор имела право существовать только шепотом.
Когда я закончила, в трубке было тихо.
— Лика, — сказала Нина, — ты сейчас не про измену говоришь.
— Я знаю.
— Ты сейчас вслух выходишь из очень долгого самообмана.
Я заплакала. Без надрыва. Просто слезы потекли сами, как будто тело наконец позволило себе не держать лицо.
— Мне так стыдно, — прошептала я.
— За что?
— За то, что я столько лет это терпела. За то, что все понимала и называла это сложным мужчиной. За то, что даже сейчас часть меня все еще боится не потерять его, а оказаться женщиной, у которой брак был ложью.
— Лика, — сказала Нина очень твердо, — твой стыд сейчас снова работает на него. Не защищай его своим унижением.
Эта фраза обожгла.
Потому что да. Даже теперь, когда правда уже почти стояла посреди комнаты, я все еще автоматически поворачивала нож в себя. Не он лгал. Я слишком долго не понимала. Не он пользовался моей дезориентацией. Я позволила. Не он строил отношения, в которых мне было страшно жить своей мерой. Я не справилась. Так работает зависимость: даже когда тебе больно из-за другого, ты все равно первым делом находишь виноватую в зеркале.
— Я не знаю, что мне теперь делать, — сказала я.
— Сначала — не врать себе обратно, — ответила Нина. — Вот это главное.
После разговора я долго сидела на кухне уже без света. За окном темнело, в подъезде кто-то хлопал дверью, соседский ребенок смеялся на лестнице, кто-то сверху двигал мебель. Обычная жизнь. Удивительно, как равнодушно мир продолжает существовать в тот день, когда внутри тебя рушится целая эпоха.
Артем пришел около восьми. Я услышала его ключи и вдруг поняла, что больше не хочу гадать, с каким лицом он сейчас войдет. Не хочу угадывать, будет ли он снова говорить спокойно, раздраженно, снисходительно, устало, мягко. Все это перестало иметь прежнюю власть. Потому что я уже назвала главное.
Он вошел на кухню, остановился в дверях.
— Почему ты сидишь в темноте?
— Потому что мне так лучше.
Он щелкнул выключателем. Свет ударил в глаза.
— Не надо, — сказала я.
— Ты ведешь себя странно.
Я подняла голову.
И впервые слова пришли без дрожи, без внутренней редактуры, без попытки сказать их удобнее.