Я села на пол у дивана и впервые за много лет позволила себе задать прямой вопрос без попытки тут же его смягчить.
Я вообще счастлива в этом браке?
И почти сразу внутри поднялся ответ, которого я боялась столько лет, что успела перепутать страх с характером.
Нет.
Не в последнюю неделю.
Не после Инги.
Не в этот кризис.
Вообще нет.
Я закрыла глаза, и память пошла не сценами даже — ощущениями.
Тяжесть в животе перед его возвращением домой.
Привычка прислушиваться к шагам в коридоре.
Желание заранее угадать его настроение.
Облегчение, когда он задерживался, и стыд за это облегчение.
Молчание за ужином, в котором я уже давно не видела паузы близких людей, а видела только аккуратно выдержанную дистанцию.
Секс, после которого мне бывало не хорошо, а пусто, но я уговаривала себя, что это усталость.
Праздники, где я больше следила за тем, чтобы все прошло без его раздражения, чем радовалась.
Разговоры, после которых мне хотелось не быть понятой, а просто перестать чувствовать.
Все это давно было моей жизнью. Просто я называла это зрелостью, сложностью, браком после десяти лет, взрослой любовью без лишней романтики, характером мужчины, этапом, кризисом, стрессом, чем угодно — только не правдой.
К обеду мне позвонила мать. Я не собиралась говорить ей ничего, но голос у меня, видимо, уже стал таким, который нельзя прикрыть дежурным «все нормально».
— Ты заболела? — спросила она.
— Нет.
— Тогда что с тобой?
Я села за стол и долго молчала.
— У нас с Артемом проблемы, — сказала наконец.
Слово «измена» я не произнесла. Не потому, что берегла его. А потому, что до сих пор чувствовала какое-то почти животное унижение от необходимости выносить это наружу. Будто, если скажу вслух, предательство окончательно поселится не только в моей голове, но и в чужих глазах.
— Какие еще проблемы? — сразу напряглась мать. — Вы что, поругались?
Поругались.
Господи, как же мелко звучат некоторые слова рядом с настоящей болью.
— Мам, все сложнее.
— Только не делай глупостей сгоряча, Лика. Мужчины сейчас все нервные, загнанные, на работе ужас что творится. Ты тоже в последнее время стала какой-то дерганой. Может, просто не накручивай?
Я закрыла глаза.
И вдруг услышала, как легко ее голос подхватил ту же самую ноту, которой годами пользовался Артем. Не со зла. Не из предательства. Из поколения, где женская боль всегда сначала проходит через фильтр: а не слишком ли ты остро реагируешь?
— Вот именно этого я сейчас и не могу больше слышать, — сказала я тише, чем хотела.
— Чего этого?
— Что, может, это я накручиваю. Что, может, я слишком чувствительная. Что, может, надо просто успокоиться и не делать из всего трагедию.