— Ты не можешь быть несчастна со мной «годами» и молчать об этом, — сказал он наконец.
Я смотрела на него и едва не улыбнулась.
Конечно, может. Женщина вообще может молчать о собственном несчастье годами, если рядом с ней мужчина, который каждый раз делает все, чтобы она стыдилась не его холодности, а своей боли.
— Могу, — ответила я. — Я именно так и жила.
Он медленно подошел к столу, оперся ладонями о спинку стула.
— Тогда у меня вопрос. Почему ты не уходила?
И эта фраза, как ни странно, ударила больнее некоторых признаний. Потому что в ней не было тревоги. Не было даже обычного мужского эгоизма «как ты могла так думать». В ней было что-то почти деловое, как будто он действительно хотел логически проверить несостыковку. Ты же осталась. Значит, все было не так плохо. Женская классика. Раз не ушла — значит, терпимо. Раз спала рядом — значит, простила. Раз молчала — значит, согласна.
— Потому что боялась, — сказала я.
Он чуть нахмурился.
— Меня?
Я покачала головой.
— Нет. Себя без тебя.
На секунду в его лице мелькнуло что-то похожее на облегчение. Едва заметное, но я увидела. И именно это окончательно унизило меня. Потому что даже теперь, даже в момент, когда я впервые говорила честно, между нами все равно оставалась эта страшная асимметрия: я раскрывала перед ним свое самое слабое место, а он в нем почти сразу считывал подтверждение собственной власти.
— Вот видишь, — сказал он уже мягче. — Значит, все не так однозначно, как ты сейчас пытаешься представить.
Я зажмурилась. Ровно на секунду. Этого хватило, чтобы внутри меня поднялось почти физическое отвращение к знакомому механизму.
Я говорю: мне страшно без тебя.
Он слышит: значит, я по-прежнему нужен настолько, что правда подождет.
Я говорю: я была зависима.
Он слышит: значит, наша связь глубже, чем ты пытаешься сейчас показать.
Я говорю: мне было страшно уйти.
Он слышит: значит, у тебя все же была причина остаться.
— Нет, Артем, — сказала я очень тихо. — Это как раз все однозначно. Просто ты опять переводишь мой страх в аргумент в свою пользу.
Он ничего не ответил.
Я поднялась из-за стола, выключила чайник, хотя даже не помнила, включала ли его, и подошла к окну. За стеклом было темно, в соседнем доме кто-то ходил по комнате в желтом свете лампы, и от этой чужой обыденности хотелось выть. Где-то там люди, возможно, тоже ужинали, спорили, устали, молчали, мирились. И, может быть, у них тоже было плохо. Но именно в этот момент мне казалось, что весь мир делится на две части: на тех, кто еще не понял, что живет в зависимости, и на тех, кто уже понял, но пока не умеет из нее выйти.