— Лика, я не это имела в виду.
— А я именно это всю жизнь и слышу.
Мать замолчала.
Я тоже. И в этой паузе во мне вдруг поднялось что-то такое старое и тяжелое, что я сама не сразу поняла, о чем сейчас говорю.
— Я устала жить так, будто со мной все время что-то не так, если мне больно.
Эту фразу я произнесла уже не только матери.
Себе.
Впервые.
По-настоящему.
На том конце опять стало тихо.
— Он тебя обидел? — спросила она уже другим голосом.
Я усмехнулась без радости.
Как странно устроен мир. Сколько лет женщину можно медленно ломать без единого удара, и только потом кто-нибудь спросит, обидели ли ее.
— Да, — сказала я. — Очень давно.
После разговора с матерью меня накрыло не слезами, а странной, почти телесной пустотой. Я легла на диван прямо в одежде и смотрела в потолок. Мне казалось, что если я сейчас встану и начну жить дальше как жила, то окончательно потеряю последнюю честность к себе. Что-то уже открылось, и закрыть это обратно было нельзя.
Я давно несчастна.
Эта мысль сидела во мне, как гвоздь.
Не драматичная. Не красивая. Не литературная. Простая, почти стыдная. Потому что куда проще быть женщиной, которую предали, чем женщиной, которая годами участвовала в собственном несчастье.
Ближе к вечеру я сама позвонила Нине.
— Приезжай, — сказала она после первого же «алло».
— Не хочу никуда ехать.
— Тогда я к тебе.
— Нет.
— Почему?
Я сглотнула.
— Потому что я боюсь сказать это вслух.
Она помолчала.
— Что именно?
И вот тут я поняла, что либо сейчас скажу, либо опять спрячусь в ревность, в Ингу, в переписки, в детали, в бесконечный анализ чужой лжи — куда угодно, лишь бы не тронуть главную правду.
— Я давно несчастна с Артемом, — сказала я.
После этих слов у меня по телу прошла такая дрожь, будто я не говорила, а шагнула босиком на лед.
Нина не перебивала.
— Давно — это сколько? — спросила она очень тихо.
— Не знаю. Наверное… годы.
И вот тогда меня наконец прорвало. Не на истерику — на речь. На такую долгую, рваную, почти жадную речь человека, который слишком долго держал рот закрытым и теперь уже не может остановиться.
Я говорила про то, как давно боюсь его спокойного лица сильнее, чем чьего-то крика.
Про то, как научилась считывать его усталость и подстраиваться под нее раньше, чем успевала понять, чего хочу сама.
Про то, как каждый мой разговор о себе незаметно превращался в обсуждение того, насколько я сложная, эмоциональная или не вовремя.
Про то, как он умеет смотреть на меня так, что я сама начинаю чувствовать себя некрасивой в собственных эмоциях.
Про то, как я перестала звать подруг, смеяться громко, спорить, хотеть большего, просить внимания тогда, когда мне оно было нужно, а не тогда, когда ему удобно.