Анну обдает горячей волной понимания: несмотря на разницу в возрасте, они с Голубевым пронзительно похожи. Два механика, напуганные нагромождением новых открытий, за которыми уже не успели. Она откладывает свой отчет и предлагает миролюбиво:
— Заварить вам чаю, Виктор Степанович?
— Не подлизывайтесь, Анна Владимировна, — он вовсе не склонен смягчаться, но тут же спрашивает, вроде как безо всякого интереса: — Так куда, говорите, вы с Лыковым ездили?
Она рассказывает, пока хлопочет с кружками и чайником, и Петя смеется, слушая ее описания взбесившихся кукол.
«Фигаро здесь, Фигаро там» — вместо гипсового лица панночки, Анне всё мерещится Раевский, который мельтешит среди юбок, легко ломая то одну женщину, то другую. Анна с трудом фокусируется, не теряет голоса, заканчивает историю. А если ее веселье и чрезмерно, то кто это заметит.
Даже Голубев улыбается, когда речь заходит о крысах.
— Борис Борисович отличный сыщик, — заключает он, — но только если видит перед собой настоящее дело. Вот тогда он вгрызается в него, как голодный волк. А на всякую ерунду не любит себя разменивать, тут уж ничего не попишешь.
— Придется поверить вам на слово, — Анна ставит на чертежный стол чайник, — потому как ничего, кроме ерунды, нам с Лыковым еще долго не доверят.
— Вот и меня на убийства не берут, — огорченно поддакивает Петя, доставая из ящика кулек конфет. — Я уж второй год на службе, а всё одно кассовые аппараты собираю и разбираю.
И столько в нем неудержимого желания поскорее начать самую настоящую взрослую и полную приключений жизнь, что Голубев даже не читает нотаций о том, что в убийствах нет ничего увлекательного.
На совещании об их поездке в театр даже не упоминается — такая текучка никому не интересна. Это Анну прошибло самодельным реле до печенок, а жизнь отдела СТО бурлит вокруг совсем других дел.
Прохоров подробно отчитывается о том, как идет расследование о деле купчихи Штерн, и это уже скучно ей: допросы, расспросы, предположения… Ей достаточно того, что она понимает, как произошло преступление, а уж кто подкинул бонбоньерку в хранилище, дело десятое. Работа механика тут закончена.
Анна прислушивается к обсуждению, всё отчетливее осознавая свое место — в мастерской, и круг своих забот — механизмы. То, что она так сильно ненавидела в юности, теперь похоже на якорь, который не позволяет ей заблудиться в захлестывающих волнах переживаний. Прошлое алчное, оно щелкает зубами, готовое проглотить ее без остатка. И пока все ее силы уходят на то, чтобы не думать и не сожалеть. Ей даже неинтересно, что станет с отцовской империей без наследницы. Возможно, все заводы отойдут государству — ну и пусть.