— Понятно, — Архаров дергает из стопки лист бумаги, быстро что-то пишет. — Вот, пожалуйста, инженер Мельников, чьи опыты курирует военное ведомство. С некоторых пор он просто бредит электрическими цепями и замыканиями. Очень нуждается в помощнике, который бы упорядочил его записи. Однако предупреждаю вас, что порой он совершенно сумасшедший. Будете ходить к нему по субботам. Насколько я знаю, Павел Иванович сулит хорошую оплату тому, кто выдержит и его характер, и его гениальность.
Как? Мало того что ей придется приходить в контору на один день в неделю меньше, так еще и появятся дополнительные деньги?
— Благодарю, — Анна выхватывает у него листок, старательно удерживая усмешку из-за раздосадованных физиономий сослуживцев.
В мастерской в этот день удивительно тихо. Сконфуженные Голубев с Петей работают молча, не отвлекая Анну разговорами, что ее полностью устраивает. Она кропотливо пишет отчеты, проявляет снимки в лаборатории, возится со сломанными фонографами, чистит инструменты.
Эта монотонность убаюкивает, главное, не терять бдительности и не позволять лишним мыслям даже близко подступаться к ее голове. Но Анна уже догадывается, что они ее дождутся. Вечером, как только она окажется в своем клоповнике, так сон опять сбежит, атакованный многочисленными вопросами и разными умозаключениями.
Это вызывает глухую тоску, которую Анна тоже от себя отгоняет.
Она всерьез увлекается, разбирая сложный манипулятор, который проходит по делу Бардасова. Вместо того, чтобы переносить кирпичи, погрузчик вдруг швырнул их в рабочих. Чтобы найти крохотную, невидимую глазу трещину на золотниковом клапане, требуется полностью сосредоточиться на работе. К тому времени, как Анна выпрямляется над верстаком, контора уже пустеет. Петя давно убежал, а вот Голубев все еще корпит над старым автоматоном, которому давно место на свалке.
Ему тоже некуда идти, отстраненно вспоминает она, сын Васька в тюрьме, и старый механик приходит на службу раньше всех и уходит позже всех.
Анна поводит плечами, пытаясь размять затекшие плечи, дверь с тихим скрипом приоткрывается, и в мастерскую заглядывает Зина в распахнутой стеганой душегрейке.
— Ань, — шепотом зовет она, — пойдем домой вместе? Простите, Виктор Степанович, — тут же добавляет она. В конторе довольно строгая иерархия, и буфетчице, конечно, нечего тут делать.
Голубев рассеянно снимает очки, щурится и, кажется, не собирается ругаться.
Анна пытается встать — и не может. Тело будто одеревенело, не слушается, и это страшно.
— Ноги, — жалобно стонет она.