Останься у нее хотя бы последняя капля гордости — она бы встала и ушла отсюда. Но Анна остается сидеть. Снова берется за чашку, снова сыпет туда много сахара.
— Мне нужны доказательства, что вы меня не обманываете, — говорит она. — Кто знает, может, Раевский давно сгинул на каторге, а вы мне тут сказки рассказываете.
— Зачем бы мне? — удивляется Архаров.
— Иначе инженера моего уровня в вашу контору не затащить, — пожимает она плечами. — Спорим, платите вы меньше, чем заводчики?
Не пытается набить себе цену, а точно знает ее. Отец дрессировал ее с раннего детства. Вместо кукол — коробки с шестеренками разного калибра, которые она должна была на ощупь, с закрытыми глазами, сортировать по размеру и количеству зубцов. Вместо танцев и рисования — часы, проведенные в душных цехах, где гудел паровой молот и воздух был густ от запаха машинного масла и раскаленного металла. Вместо сказок и романов — толстые фолианты с чертежами прецизионных механизмов. Отец заставлял ее разбирать и собирать ходики с крошечными пружинками, которые впивались в подушечки пальцев, покрывая их царапинами и мозолями. Даже во сне перед Анной выстраивались бесконечные ряды цилиндров и маховиков, движущихся с безжалостной, мертвой точностью.
И пусть за восемь лет мир изрядно шагнул вперед, но ведь основы остались прежними.
— Символ на будке сапожника, — после короткого колебания поясняет Архаров. — Кажется, это тайный знак вашей любви.
И такая гадливая ирония сквозит в его словах, что Анна мысленно уговаривает себя потерпеть. Однажды этот двуличный человечишка обо всем пожалеет.
Она уверена: восемь лет назад во время допросов Раевский не сказал ни одного лишнего слова, он не из тех людей, кто предает своих. Скорее всего, ворох деталей вывалила Софья Ланская, беспечная и вздорная барышня. Дочка дипломата и какой-то француженки, она росла в Париже, и скучный темный Петербург, куда перевели ее отца, томил эту кокетку. Предательство Софьи подтверждал и ее необычайно мягкий приговор: всего-то четыре года ссылки в безопасной глуши.
— С чего бы Ивану открывать вам этот символ? — не сдается Анна, твердо намеренная ни за что не верить Архарову.
— Вы были запасным вариантом, — он откидывается на спинку стула, и в его взгляде появляется что-то откровенно сочувственное. — Когда Раевского доставили в крепость после плетей, состояние его было, мягко говоря, плачевным. К тому же простуда, истощение. Тюремный врач прописал хину, но, знаете, казенные лекарства… — он делает легкий, презрительный жест рукой, — едва ли способны поднять на ноги. В общем, ваш Раевский был настолько слаб, что… нарисовал знак для Ланской, умолял меня передать ей. Вы же понимаете, что у каждой был свой уникальный символ? У Софьи, у Ольги, у вас.