— На коне сегодня будешь? — он мотнул головой в сторону Гнедого, которого Фёдор Тихонович вёл в поводу.
Я взглянул на Гнедого. Гнедой посмотрел на меня. У него за двое суток марша от Балигрода ребра прорезались сквозь зимнюю шерсть, под глазом был налёт, нижняя губа отвисла. Гнедой держался на привычке и на Фёдоре.
— Не буду. До поворота — пешком. Дальше посмотрим.
— Ну смотри. На серпантине его так и так слезть придётся.
Он отошёл. Я остался у головы колонны. Слева, шагах в пятнадцати, в строю четвёртой роты, неподвижно стоял Ржевский — в шинели, без перевязи, левая рука глубоко в карман. Декабрь у него ещё не зажил. Полковой врач Антон Францевич Ляшко говорил «месяца три», Ржевский говорил «через две недели», Карпов говорил «голубчик, не торопитесь». Карпов говорил «голубчик» — Ржевский отворачивался. В этом вся их философская переписка.
Я стоял и ждал команду. Где-то впереди, в темноте, всё так же скрипела лопата Дорохова.
Над подножием висело то предрассветное серое — не свет ещё, а только обещание света, по которому видно соседей, но нельзя различить, какого цвета у них шинель. У ближнего к голове колонны рядового — у Архипова из второго взвода, я угадал по росту — на шапке нарос ободок инея за время построения. Я подумал, что у меня, наверное, такой же; и от того, что мысль пришла, тут же стало неприятно. Я снял варежку, провёл пальцем по краю своей. Иней был. Я надел варежку обратно.
Когда из второго батальона по цепи передали «готов», голос пришёл искажённым в семи звеньях: «гтв». На первое «гтв» Бугров отозвался кивком; на второе — Иваньков сухим «у нас тоже». В первом взводе кто-то — кажется, Леонтьев — переступил с ноги на ногу: я услышал, как один валенок отлепился от другого. Звук, который в обыденной жизни не существует. В пять утра при минус двадцати двух — единственный.
Команда пришла в пять двадцать.
— Полк! — Жихарев, ниже по колонне, у второго батальона. Голос у Жихарева хриплый по утрам, сильнее, чем нужно. — В колонну по одному. Подъём.
Колонна тронулась.
Сначала — авангард, который и так уже шёл; потом — четвёртая, голова первого батальона; за ней третья, потом первая и вторая. Третий батальон тащился сзади с обозом и санитарной частью. Жихарев со штабом первого батальона ехал в голове третьей роты. Корженевский замыкал. Шаг был не строевой — обычный пеший: серпантин не позволял другого. Голова колонны медленно отделилась от подножия, и в первый раз за полчаса можно было — не глядя — почувствовать движение под ногами.
К десяти утра я уже два часа шёл пешком.