Площадка между двумя соснами была расчищена от снега до бурой жухлой травы; снег с неё снесли в две низкие гряды по краям, и из этих гряд торчали восемь врытых крестов. Кресты были из тех же жердей, что и гробы, — ошкуренные, без коры, с верхней перекладиной, прибитой одним гвоздём. На каждом — табличка, прибитая к продольной жерди. Таблички вырезали обозные, а надписи, судя по ровному шрифту, делал Кац: я узнал его руку ещё со штабных бумаг по сектору левого фланга. На семи табличках — фамилия, имя, чин, губерния, две даты. На восьмой — длиннее: «Штабсъ-капитанъ Иванъ Ивановичъ Карповъ. 53 г. Род. 1862. Ум. 9.II.1915. Командиръ 3-й роты». Крест Карпова стоял правее, у самой большой сосны; остальные семь — левее, в ряд, у меньшей.
Перед крестами, ближе к открытой стороне площадки, на снегу — семь гробов в ряд; чуть поодаль, на той же повозке, что вчера привёз Никандров, — восьмой, открытый, с откинутой полупокрышкой. Внутри, под серой шинелью Карпова, — Карпов. Шинель легла ему до подбородка ровно, как уложили ещё вчера в санитарной; обтрёпанный обшлаг виден из-под одеяла под головой. Шарфа на шинели не было. Крест над повозкой стоял ровный, без украшений; в нижнем углу таблички — нагар свечной (отец Михаил утром привязывал к кресту восковую свечу; огарок остался; ветер сдул).
Походная часовня — серая брезентовая палатка с поднятым входным пологом — стояла за крестами, в десяти шагах. Внутри её, в полутьме, я различил: походный иконостас на двух жердях, икона Спаса в потемневшем окладе, переносная медная курильница на цепочке у входа, ладан. Огонь под курильницей был; дымок шёл наружу косо, оттого что ветер ровно с гребня. Отец Михаил стоял у иконостаса в епитрахили поверх полушубка. В первый раз я видел его в полушубке: значит, мороз для отпевания всё-таки слишком, и сокращённый чин — не патетика устава, а уступка холоду.
Полк строился. Третья и четвёртая роты — полностью, в две линии; остальные — ротно, малыми группами, с края площадки. Я увидел в строю Дорохова с лопатой на плече (он держал её, как держат знамя, когда положено держать, а знамени нет); унтера Иванькова — выжившего, справа от меня в чуть-неровном ряду. На правом краю — пулемётная полурота, расчёт без Семёнова (Семёнов на тропе с Дороховым позавчера простыл; в санитарной). Васильев у головы третьей роты — поручиком, до утверждения, временно; стоял прямо, шапка ровно по линии лба. За третьей слева — Ржевский, рука в кармане шинели (его жест с осени; в полку привыкли). У штабной группы за линией — Самойлов с непокрытой головой и шапкой в правой руке: фельдфебельская манера, перенятая через четыре года в полку. В первом ряду, у самого правого крыла, — Прокопенко-старший, наш полковой санитар. Он стоял, как стоял всегда — прямо, плечи опущены, борода ровно вниз. Лицо его не двигалось, и не двигалось так, будто за тридцать лет полковой санитарии он научился не двигать его в ту минуту, когда называют именно это имя.