Сначала был только Дорохов.
Точнее — звук его лопаты впереди, в темноте, по льду. Метров за двести: ровный, упрямый скрип. Полк ещё стоял у подножия, обоз подтягивался, а Дорохов уже поднимался. Дорохов не любил ждать.
Было пять утра. Минус двадцать два. Снег под валенками не скрипел даже — он стонал, как у нас в Подмосковье, когда уж совсем зима, когда дерево в печи трещит чаще, чем подбрасываешь. Я считал — потому что больше делать было нечего. Тридцать восемь голов в первом взводе. Тридцать семь во втором. Бугров вышел вперёд тише, чем я ожидал — он умел появляться неслышно, хотя на семь пудов мужик. Доложил полушёпотом, по форме:
— Ваше благородие, четвёртая в составе ста сорока двух нижних чинов в строю. Двое в обозе с фурьером, один в санитарной с сухим кашлем. Запасных нет.
— Спасибо, Бугров.
Сто сорок два. Полтора месяца назад — сто восемьдесят шесть. Не считая офицеров и ротных писарей. Я сделал в голове отметку, чтобы вечером записать в тетради — и тут же отменил. Вечером не будет тетради. Вечером, если повезёт, будет печь и горячая вода.
Сзади, шагах в десяти, под двумя тулупами в полковой повозке, кашлял Карпов.
Слышно его было по всей колонне. Не громко — глухо, как будто кто-то рвёт мокрое сукно изнутри. Я не оборачивался. Ковальчук тоже не оборачивался. Это та форма уважения, о которой Карпов сам бы попросил, если бы мог попросить, — не смотреть.
— Серёга. — Ковальчук подошёл с правой стороны, стянутый перевязью на животе, как все мы. — Жихарев велел четвёртой выйти первой. После авангарда. Прохор Иваныч в голове третьей будет. Корженевский — в хвосте.
— Понял.
— И ещё. — Он чуть наклонился. — Иван Иваныч сегодня — тулупа на тулупе, на сульфонале. Антон Францевич сказал — везти, не спрашивать. Так я не буду спрашивать. И ты — не спрашивай.
— Хорошо, Кирилл.
Он кивнул. Под бровями у него блестело что-то — не слеза, у Ковальчука этого не бывает, — а просто иней, который застыл на ресницах за час стояния на ветру. Он сейчас был ротным — без утверждения, без права называться им вслух. По чину он всё ещё оставался подпоручиком; утверждение откладывалось третий месяц, и в полку об этом говорили. Жихарев смотрел сквозь, Корженевский — недобро, Карпов — устало, Добрынин — за чаем. Никто из нас четверых не сказал бы вслух, что человек, исполняющий обязанности, сейчас важнее настоящего ротного: но Ковальчук это понимал. И тащил третий взвод сам, потому что без ротного третий взвод тащить некому.