— Иди сюда! — подзывает меня Платон, он стоит у окна, за которым безмолвствует заснеженная природа. Я подхожу, и он включает свой айпад, установленный на подоконнике, — новогоднее поздравление президента. Протягивает мне бенгальскую свечу и бокал шампанского. — Лапуль, давай встретим Новый год вместе? Так, как должны были?
— Да-а-а, — только и могу вымолвить я, охватываемая эмоциями.
Платон ласкает меня своим взглядом и поджигает свечу, пока куранты отбивают последние секунды моего самого трагичного и одновременно самого счастливого года. Я утираю слёзы и пытаюсь собраться, но меня разносит от чувств.
— Все наши проблемы были от недоверия и страха. Поэтому я даже свои желания буду вслух загадывать. Хочу, чтобы девушка, стоящая передо мной, отныне плакала только от счастья! — Говорит Платон с какой-то новой взрослой и осознанной ответственностью и одновременно нежностью и делает глоток шампанского.
Его взгляд сейчас твёрдый, но безумно тёплый. Я знаю, что его пожелание — не сказка, а обещание. И он будет изо всех сил стараться его выполнить.
— А я хочу, чтобы мы больше никогда не ссорились! Никогда! Чтобы любую невзгоду мы встречали вместе! — Делаю глоток, только чтобы смочить губы.
Платон отставляет свой бокал и забирает мой. Притягивает меня к себе и целует. Нежно, почти благоговейно, будто закрепляя наши желания и обещания самим себе. Наши поцелуй немного солоноват от моих слёз и сладковат от шампанского. Одновременно терпковат. В нём нет спешки, в нём сейчас наша выстраданная друг в друге уверенность.
— Люблю тебя безумно! — шепчет мне.
— И я тебя, — шепчу в ответ и делаю шаг назад. — С Новым годом! Я не успела тебе подарок подготовить! Только это…
Я медленно расстёгиваю одну за другой жемчужные пуговицы на шелке. Рубашка расходится, открывая красный атлас, кроличий мех и… отсутствие лифа. Я вижу, как в его глазах вспыхивает огонь — не просто желание, а что-то дикое, необузданное.
Он не говорит ни слова. За наносекунду преодолевает расстояние между нами, и его руки впиваются в мои бёдра, прижимая меня к себе так сильно, что я забываю, как дышать. Его губы находят мои — это уже не поцелуй, а присвоение. Немое, страстное спасибо на мой презент. Он отбрасывает распахнутую рубашку с моих плеч, и его горячие и требовательные руки впиваются в грудь так, что меня пошатывает.
— Пупс, мой подарок потом! Там бриллиантовое сердце Тиффани, он есть, просто потом, — проговаривает мне Платон, зацеловывая шею.
— Платон, — отрываю его от себя. — Но если ты хоть посмотришь на кого-то другого, я твой Пастернак вместе с корнем вырву!