Я закрываю глаза, пытаясь отогнать накатывающую панику. Рационально. Нужно мыслить рационально. Аптека отца Элис когда-то кормила семью. Он создавал лекарства, которые ценились даже в столице. Рецепты… рецепты должны быть. В лаборатории, в его кабинете. Но рецепты — это бумага. Нужны растения.
У меня нет денег, нет времени. Зато есть руки, голова и моя собственная, отчаянная решимость, потому что Элис особо тоже ничего не умела, кроме как вышивать и немного рисовать. У девочки было слабое здоровье. И отец, который знал фармацевтику в совершенстве, пытался поправить, как мог, но при этом не успел ничему обучить дочь.
У матери Элис с созданием лекарств было намного хуже, денег они приносили меньше, сил уходило больше, как и времени. больше. Сначала графиня находила в этом утешение после смерти мужа, а после брака с Краугом быстро сгорела, так и не передав умения дочери.
Вот и осталась Элис с отчимом, который благополучно профукал все, что было, оставил поместье в долгах, да еще и подставил девчонку, скинув на нее наверняка свои же грешки. Я видела его взгляды.
Мы все еще тащимся по крутому серпантину, хотя уже сгущаются сумерки, затапливающие картету. Мне становится все менее комфортно. Хочется надеяться, что мы доедем до того, как наступит настоящая темнота.
Я бросаю взгляд в окно. С одной стороны тянется серая, припорошенная снегом скала, а с другой сквозь мутную пелену доносится грохот беснующегося Стального моря.
Видимо, в какой-то момент я начинаю уже совсем нагло пялиться на своего конвоира, так что он не выдерживает и с насмешкой спрашивает:
— Любуетесь? Или думаете, успеете ли сбежать?
— Вообще-то я еду домой, шадхар, — возражаю я. — Да и… говорят, что от Когтя не сбежать.
— Врут, — Кайан перестает притворяться спящим. — Никто еще не рискнул попробовать.
Какой же он самонадеянный индюк! От этого его заявления мне даже пришла в голову мысль прямо сейчас выпрыгнуть из кареты. Правда вид отвесной скалы снаружи заставляет передумать.
Я даже испугаться не успеваю, тело просто каменеет, а в голове проносится: “Недолго музыка играла”. Но мои ожидания рушит рывок. Резкий, сильный, выбивающий воздух из легких.
Меня впечатывает в твердую, как скала, грудь. Слышится звон бьющегося стекла, но я не чувствую ни одного отлетевшего осколка, хотя, судя по звуку, разлетелись они сильно. Зато очень ярко ощущаю горячие ладони, стиснувшие мои плечи, и жар чужого тела.
Шадхар стоит, даже не шелохнувшись, словно ничего особенного не происходит. Мне бы такое спокойствие. Хотя чего я хочу от военного, побывавшего не в одной кампании?