Горько усмехаюсь. Он защищает Арину. Но я ее и не обвиняю, мне нет дела до Ольшанской, правда. Если Феликсу нравится быть ее вечным рыцарем, это его выбор.
Я больше не хочу униженно выпрашивать для себя хоть немного места в его сердце. Даже если в его постели это место для меня нашлось.
— Это не имеет никакого значения, Андрей. Я все равно хочу уехать, — отвечаю ровно. — Я постараюсь уложиться в сорок минут. А вы, будьте добры, позовите Раэля. Он наверняка в оранжерее у Антонио. И наверняка вымазался как поросенок.
Проводить нас вышел почти весь персонал. Никто кроме Андрея и Донато не видел сцены на террасе. Но многие видели, как их дон садился в машину приезжей синьоры в костюме, залитом кофе. И что от него волнами расходились ярость и бешенство, тоже видели.
Так что сопоставить с этим мой отъезд труда ни у кого не составило.
И все равно меня провожают тепло. Мартита с Франческой плачут, не скрываясь.
— Ты хоть напиши, как устроилась! — раз за разом повторяет Мартита, утирая слезы. Приходится обещать ей, что напишу.
— Эх, детка, зря ты уезжаешь, зря, — качает головой Луиджи.
Я его обнимаю.
— Ничего не поделать, синьор Спинелли. Значит, не судьба.
Он качает головой и сердито грозит кулаком.
— Какая судьба? Он просто ступидо! Упрямый ступидо!
Я обнимаю старого Антонио и беру с него обещание, что он не будет забывать пить свои таблетки от давления. Прощаемся с Фортунато, а затем меня едва не душит в объятиях Черасуоле.
— Моя дорогая, моя драгоценная синьорина Роберта! Ты обещала показать, как ты делаешь эти фантастические голубки, я так и не запомнил пропорции.
— Голубцы, — поправляю, улыбаясь сквозь слезы. — И нет там пропорций, я на глаз делала.
— Все равно не запомнил, — отмахивается Черасуоло, — и вот теперь уезжаешь, бросаешь меня на произвол судьбы…
Платонов от машины подает знак, что пора. Я беру на руки Рафаэля, окидываю прощальным взглядом особняк.
Вот и все. И двух месяцев не прошло с тех пор, как я переступила через его порог. Я ухожу проигравшей, никакой донны Миланы из меня не вышло. Потому что нельзя насильно заставить любить. Особенно одного дикаря…
Со мной минимум вещей. В основном одежда Раэля. Пиратский корабль, Кайен и другие игрушки, которые покупал ему Феликс, пришлось оставить в особняке.
— Мама, а синьол будет плакать, когда плидет домой? — спрашивает Рафаэль, хлюпая носом.
— Нет, сынок, синьор не будет плакать, — отвечаю я малышу. Луиджи за моей спиной тихо хекает и прокашливается.
— Но поцему? — удивляется мой мальчик, размазывая слезы. — Я зе за ним плакал, когда он уехал. И ты плакала.