Мы оставляли мокрые следы на ламинате, капали водой на ковер, но мне было плевать. Мой внутренний контролер чистоты, увидев этот беспредел, просто махнул рукой, взял отпуск и ушел пить валерьянку.
Глеб донес меня до спальни и бросил на ту самую новую кровать-аэродром, которую я так нахваливала по телефону. И, черт возьми, она действительно стоила своих денег.
А потом началось то, чего я так боялась и о чем так мечтала.
Глеб не шутил. Он действительно соскучился. И он действительно умел «работать».
Всю эту ночь мы не спали. Мы изучали друг друга заново, сантиметр за сантиметром, шрам за шрамом. Он был то неистовым, сминающим меня, заставляющим кричать в подушку, то пугающе нежным, едва касаясь губами кожи, доводя до дрожи одним лишь дыханием.
Мы перепробовали все возможные варианты, на которые была способна моя новая мебель и его восстановленная спина. Мы падали в бездну и взлетали обратно. Я забыла, где заканчиваюсь я и начинается он. Было жарко, мокро, бесстыдно и совсем не стерильно.
В какой-то момент, когда за окном уже начинало сереть предутреннее небо Авачинска, а мы лежали, спутавшись конечностями в мокрых от пота простынях, Глеб приподнялся на локте. Он убрал прилипшую прядь волос с моего лица и посмотрел на меня так, что сердце снова ухнуло куда-то вниз.
– Знаешь, – прошептал он, целуя меня в плечо. – Кажется, я готов написать рапорт о продлении смены. На всю жизнь.
Я улыбнулась, чувствуя приятную, сладкую ломоту во всем теле, и прижалась к нему крепче.
– Рапорт принят, Бес. Разрешаю заступить на вечное дежурство.
Два года.
Семьсот тридцать дней с момента того ада под завалами.
Если бы мне тогда сказали, что моя жизнь превратится в этот странный, стерильно-безумный, но абсолютно счастливый симбио, я бы рассмеялся в лицо пророку. А потом сдал бы его в дурку.
Но вот я здесь.
Я встал, по привычке проверяя спину. Поясница отозвалась легкой, почти родной скованностью – титан в позвоночнике напоминал о себе на погоду, но я давно перестал считать себя инвалидом. Я вернулся в строй через полгода после той операции. Зыков сдержал слово, врачи совершили чудо, а Яна… Яна совершила невозможное. Она выдрессировала меня.
Я вышел на кухню.
Здесь пахло не пригорелой яичницей, как в мои холостяцкие годы, а свежемолотой арабикой и дорогим кондиционером для белья. Моя старая «сталинская» кухня исчезла. На её месте был высокотехнологичный отсек космического корабля: глянцевые фасады (на которых не дай бог оставить отпечаток пальца), встроенная техника и ни одной лишней крошки на столешнице.