— Срочно звоните на Главпочтамт, — выдавил я. — Доложите обо всём Пирсу, пусть даст телеграмму по всем направлениям. Мир должен узнать об этом…
Если Дублин ещё не отрезан от телеграфной связи. Заснять бы это всё на фото, чтобы снимки разлетелись по всем газетам Европы и Америки…
Помощник Мэлоуна убежал внутрь здания, к телефону.
— Фотоаппарат есть у кого-нибудь? — громко крикнул я.
— Не время делать фото на память, Майк, — хмуро произнёс Макдермотт.
— Для истории, — ответил я.
Я совершенно точно помнил фотографии в музее, чёрно-белые, с людьми на улицах и бойцами на баррикадах. Фотографии с идущими позади детей и женщин британцами там не было, но чем чёрт не шутит.
Неприятель тем временем продвигался по Нортумбердленд-роад прямо к мосту и баррикадам на нём, а мы даже не могли по нему стрелять без риска поразить ни в чём не повинных горожан. Даже если я, например, метким выстрелом сниму одного из британцев в толпе, тяжёлая винтовочная пуля прошьёт его насквозь и ранит идущего позади.
Надежды я, впрочем, не терял, уперевшись локтем в парапет и прижавшись щекой к прикладу. Прицел выставлен, руки не дрожат. Хоть одного сассенах, а поразить можно. Без вреда для мирных жителей.
Форма цвета хаки это не городской камуфляж, заметить можно без труда, и я поймал в прицел нескладную фигуру солдатика с «ли-энфилдом» в руках, который штыком гнал перед собой какого-то старика. Нельзя же так с пожилыми… За ним никого не было, солдат шёл ближе к краю, так что я, задержав дыхание, нажал на спуск, и англичанин упал навзничь, продолжая сжимать винтовку. Больше никто не пострадал.
— Не стрелять! — прокричал снова Макдермотт.
В толпе началась паника. Женщины завизжали, дети заплакали, британцы погнали толпу ещё быстрее. Я пытался высмотреть среди них офицеров в фуражках и портупеях, но эти мерзавцы прятались за женскими спинами, и выстрелить наверняка было попросту невозможно.
У самого моста люди начали останавливаться, добровольцы с баррикад что-то им кричали, те кричали в ответ, внизу царила суматоха.
— Прикажите им лечь! — проорал я.
Меня не услышали.
Зато британцы начали стрелять по баррикаде из-за спин.
— Вот суки, — прошипел я, досылая следующий патрон и выцеливая хоть кого-нибудь. — Огонь!
Благо, заложники начали разбегаться, кто-то даже прыгнул с моста в канал, кто-то ложился на землю и отползал к баррикадам, кто-то просто улепётывал со всех ног. Без жертв среди гражданских тоже не обошлось, пули теперь летели с обеих сторон, и неизменно находили себе цель, рикошетом или напрямую.
Ненависть к тем, кто осмелился на такую мерзость, ощущалась прямо-таки физически, она была разлита в воздухе, в воде Гранд-канала, пропитывала почву, брусчатку, стены зданий и крыши домов. Трава на берегу ненавидела англичан, деревья у тротуара ненавидели англичан. Голуби на крыше ненавидели англичан. И мы все испытывали то же самое чувство, остервенело стреляя по врагу, подобравшемуся почти вплотную к первой линии обороны.