3
В свои восемьдесят лет Василий Зиновьевич Ходкевич был, как сам любил говорить, «еще ого-го». Достаточно крепок физически, но главное вполне еще крепок умом, за что всегда благодарил армию и лично государя-батюшку. В отставку вышел с Георгиевским крестом 2 степени, получил свои законные девяносто шесть рублей пенсии, звание подпрапорщика, а главное, что неизменно грело душу — обращение на «вы».
В отставке Ходкевич открыл каретную мастерскую, в которой работал вместе со своими детьми. Друзья и соседи знали и уважали Василия Зиновьевича как честного работника, прекрасного семьянина и доброго соседа. Когда дети выросли и разъехались, мастерскую продал, завел небольшой фруктовый сад, где тихо-мирно и доживал свой век.
Однако при всей своей миролюбивости и добродушии, Ходкевич был крайне непримирим ко всякого рода смутьянам. Пару лет назад Василий Зиновьевич не преминул публично выступить перед отправляющимися на Дальний Восток запасными солдатами, убеждая их не слушать речи агитаторов-инородцев. Увидев еврейских агитаторов, разгонял их чуть ли ни с кулаками, из-за чего подвергался оскорблениям, получал угрозы. Но, несмотря ни на что, продолжал приходить на вокзал, преподносил солдатам иконы, раздавал крестики, именем русских людей умолял их постоять за Веру, Царя и Отечество.
Однажды, проезжая железной дорогой в Оршу, столкнулся в вагоне с компанией студентов. Во время общего разговора на политические темы один из студентов — еврей — позволил себе выразиться крайне оскорбительно по адресу особы государя-императора. Василий Зиновьевич, конечно же, не стерпел. «Царя моего оскорблять не позволю никому!» — возмутился он и ударил студента по лицу.
На первой же станции Ходкевич заявился к жандарму и попросил арестовать его за драку, а еврея за оскорбление государя. Жандарм, выслушав его заявление, что-то пробурчал и, к немалому неудовольствию Ходкевича, отпустил обоих.
Когда первого числа по Слонимской побежали евреи, ища укрытия от погрома, Ходкевич не минуты не колеблясь, спрятал у себя человек десять. Среди них заметил и двух юных чернорубашечников, но прогонять не стал, рассудив, что тоже души божьи. Затем встал у калитки и всем пробегавшим мимо погромщикам отвечал, что видеть никого не видел.
После того как войска навели в городе кое-какой порядок, Ходкевич вывел спасенных через задний двор, наказав на прощание никогда не хулить государя. Большинство выслушали его равнодушно, они были далеки от всякой политики, а вот двое анархистов — мальчишка и девушка — буквально вспыхнули от возмущения. Ходкевич, впрочем, не успел ничего ни сказать, ни сделать. Взрослые молча подхватили молодых людей под руки и увели от греха подальше.