Фиолетовый свет погас. Давящая магия Нави исчезла. Наступила тишина, нарушаемая лишь треском догорающих останков мертвяков и нашим тяжелым дыханием.
Это было сделано. Мы стояли среди руин и пепла, едва держась на ногах. Я посмотрел на Вегу. Она смотрела на меня. И мы оба, одновременно, улыбнулись. Устало, по-стариковски, но искренне.
Мы победили. Ценой крови, боли и почти что жизни. Но победили. И теперь можно было подумать и о будущем. О том, что будет на этих руинах.
Тишина, наступившая после схлопывания разрыва, была оглушительной. Она давила на уши громче, чем грохот битвы. Стоял лишь треск догорающих останков, шипение остывающего камня и наш с Вегой тяжелый, прерывистый хрип дыхания. Воздух, еще недавно отравленный смрадом Нави, медленно очищался, наполняясь знакомым запахом дыма, крови и… жизни. Простой, земной жизни, которая с трудом, но возвращалась в это проклятое место.
Я стоял, опираясь на меч, и чувствовал, как каждая клетка моего тела ноет от нечеловеческого напряжения. Боль в бедре была живой, раскаленной кочергой, вонзенной в плоть. Голова кружилась от истощения, и я готов был рухнуть на землю и провалиться в беспамятство.
Но тут началось это.
Сначала от тела поверженного Мясника, от того места, где испарялась Тень, и даже от развеявшегося праха Некроманта потянулись невидимые щупальца. Потоки чистой, нефильтрованной энергии. Темной, чужой, но невероятно мощной. Это был не тот точечный, жадный глоток, что я чувствовал раньше. Это был сплошной, бурлящий поток, водопад силы, что обрушился на меня, вливаясь в каждую пору, каждую жилу, каждую царапину моей души.
Я застонал, не в силах сдержать этот странный звук, смесь боли и блаженства. Мое тело стало эпицентром бури. Кости, казалось, плавились и заново отливались, становясь прочнее. Мышцы наливались новой, незнакомой доселе силой, расправляясь, как стальные пружины. Кожа под доспехами горела, и я чувствовал, как с нее буквально сползает старость, усталость, все следы времени и битв.
Я посмотрел на свои руки, все еще сжимающие рукоять меча. И замер. Это были не мои руки. Вернее, это были они. Те самые. Руки двадцатипятилетнего Мстислава Инлинга, какими они были в день моего восхождения в звание сотника витязей-волхвов. И в день моей смерти. Кожа была гладкой и упругой, шрамы остались, но будто бы затянулись новой, молодой тканью, став лишь серебристыми напоминаниями о прошлом, а не свежими ранами. Пальцы, длинные и сильные, легко сжимались в кулак, и в них не было ни намека на старческую дрожь или скованность.