В общем, не знаю, как Рону, но мне это путешествие не нравилось. Днём мы лежали в несущейся по течению лодке, делая по моей просьбе всего одну остановку на обед, а вечером я мёрз на полу пещер. Через пять дней я проклинал и гномов и магов, которые, устроив такие пути сообщения, не позаботились о минимуме удобств. Правда, долго проклинать строителей не удалось, у меня поднялась температура, и я молча дрожал в лодке — меня постоянно знобило.
Впрочем, Рон тоже быстро выдохся, и из него всё чаще вылетали аналогичные словечки о строителях канала. Оскорбившийся гном высокомерно молчал, никак не реагируя на нашу ругань. В конце нашего путешествия простуда свалила и твердокаменного нубийца, который так же, как и я, начал чихать, кашлять и ещё сильнее проклинать всех гномов и магов на свете.
Так что, когда окончательно надувшийся на нас гном объявил о завершении пути, нашей с нубийцем радости не было предела. Мы просто мечтали оказаться в горячей ванне и тёплой постели или как минимум согреться у костра и поесть горячей пищи.
Дарин, прекративший разговаривать с нами уже со второго дня путешествия из‑за наших оскорблений прекрасного (как он свято считал) творения рук гномов, запалил факел и, собрав свои вещи, пошёл в коридор, даже не позвав нас с собой.
Мы с Роном, похватав свои манатки, устремились за ним, иначе нам пришлось бы надолго — если не навсегда — застрять в рукотворном лабиринте переходов и тупиков. Гномы специально устраивали такие возле выходов из подземелья, чтобы враги, даже пробив ход в скале, не могли бы пройти дальше.
На поверхности мы с Роном, ошалев от радости, запалили такие костры, что дым от них, наверное, был виден на многие километры вокруг, но нам было по фигу. Из самодельной пращи нубиец подбил трех крупных, размером с гусей, птиц, которые сейчас висели на вертелах из прутьев над углями, которые я выгреб из костров, и распространяли вокруг дурманящий аромат жарящегося мяса. Сидя возле костров и нежась в тепле, мы с Роном глотали слюни, ожидая, когда дичь будет готова. Даже насупленный гном пододвинулся ближе к теплу и, исподлобья бросая взгляды на птицу, делал глотательные движения.
Когда жаркое зарумянилось, мы ухватили каждый по вертелу и, обжигаясь горячим мясом и жиром, принялись жадно отламывать куски, а то и просто вгрызаться в птицу. За пять дней сухой паёк так нам осточертел, что никто даже не обращал внимания на обожжённые губы и языки.
Покончив с обедом, мы улеглись на размещённые между двух костров лежаки, которые уже привычно сделали из срубленных тонких деревьев, выстлав их раскидистыми лапами похожих на ели деревьев. Гном подсказал мне их здешнее название — у гномов они назывались кендарий.