Ивана-Купала…
Амелия
Бабуля подняла меня в семь утра без малейших угрызений совести.
Просто распахнула дверь, сказала «вставай, засоня», и ей всё равно на то, что я на каникулах. Я стонала, натягивала подушку на голову и требовала справедливости, но Роза Романовна уже гремела на кухне сковородками. Против такого аргумента не попрёшь.
За столом меня ждали сырники — румяные, пышные, с хрустящей корочкой — и пиала с густой сметаной. Я намазала сырник, откусила и немного простила бабулю за издевательства.
— Ба, — спросила, жуя, — а у вас с тёткой Лидой дырка в заборе была. Помнишь?
Роза Романовна обернулась от плиты и посмотрела на меня поверх очков с таким выражением, будто я только что процитировала Пушкина наизусть.
— Смотри-ка, что ты помнишь.
А я помнила. Ещё как помнила. Две доски, которые раздвигались в стороны — вверху прихваченные гвоздями намертво, а внизу гвозди кто-то аккуратно выдрал. Нарочно. Чтобы удобнее было шастать друг к другу на рюмку чая с малиновым вареньем. Две старушки и их тайный ход.
— Да, там она, — вздохнула бабуля, — если Илья не забил.
Илья, значит.
Я доела сырник и коварно улыбнулась тарелке.
Сарафан я нашла быстро — коротенький, в мелкий розовый цветочек.
Сад встретил меня утренней прохладой и запахом влажной земли. Роса ещё не сошла, трава холодила щиколотки, где-то в ветвях яблони надрывалась какая-то птица — громко, самозабвенно, будто ей за это платили.
Забор укором торчал в конце участка — старый, потемневший, со мхом по низу. Доски кривые, кое-где щели такие, что палец пролезет. Я окинула его хозяйским взглядом и мысленно составила письмо отцу: дорогой папа, ты расслабился. Приедь и замени забор, пока он не рассыпался. Вслух, конечно, ничего такого я ему не скажу — мы пока не разговариваем, — но в голове письмо получилось убедительным.
Я пошла вдоль досок, простукивая каждую ладонью. Та самая пара нашлась почти в самом конце — чуть темнее остальных. Я надавила снизу, и доски послушно разъехались в стороны с тихим деревянным шелестом, будто только и ждали, когда их наконец потревожат.
А за забором… Там была малина!
Я даже дышать перестала на секунду.
Огромные, налитые, красные до черноты — ягода в ягоду, куст к кусту, и всё это великолепие тихо светилось на утреннем солнце, как будто специально выставленное напоказ. Я замерла и прислушалась. На той стороне тихо — ни шагов, ни голосов, только птица в яблоне не унималась.
Я протянула руку и сорвала одну ягоду.
Потом вторую… третью.
Малина таяла на языке — сладкая, прохладная, с той самой летней концентрированной сладостью, которую не купишь ни в каком магазине. Я и не заметила, как увлеклась. Срывала и ела, срывала и ела, тихонько хихикая от собственной наглости. Это было восхитительно — стоять вот так, наполовину просунувшись в чужой огород, воровать малину у угрюмого мужлана на танке и чувствовать себя абсолютно счастливой.