Я припарковалась у служебного входа и, прежде чем выйти, набрала номер нашего юриста, Артема. Он звонил мне еще с утра, но у меня не было времени. Теперь, пока команда раскачивалась, можно было решить и этот вопрос.
— Артем, доброе, — сказала я, как только он ответил. — Что там по делу Семина?
— Доброе, Вероника. Да, по Семину, — в трубке послышался его спокойный, слегка заспанный голос. — Я просмотрел дополнения к контракту, которые его люди вчера прислали. Там есть пункт о штрафных санкциях за «потерю эстетической целостности объекта» в течение года после сдачи.
— И что с ним не так? — я вышла из машины и, придерживая телефон плечом, достала ключи от служебной двери.
— Он размыт до безобразия. «Эстетическая целостность» — понятие субъективное. Если через полгода ему надоест его «Вихрь» или он царапнет его при перестановке мебели, он может заявить, что целостность утрачена по нашей вине — мол, материалы некачественные. И потребует компенсацию. А то и полный возврат средств.
— Стандартные попытки страховки для ипохондрика, — фыркнула я, открывая дверь.
— Он же платит последний транш сегодня после приемки. Эти бумаги он подписывает до или после перечисления?
— Его юристы настаивают, чтобы мы подписали допсоглашение до приемки. Как условие для подписания акта.
— Хорошо. Артем, слушай сюда. Ты готовишь наш вариант. Мы добавляем в их пункт конкретику и пункт о том, что любые механические повреждения, нанесенные после приемки силами, не связанными с обслуживанием объекта по нашему договору, ответственности нашей компании не несут. Пропиши все как ты умеешь, максимально подробно и сухо, чтобы не было дыр.
— Вероника, они на такое не пойдут. Они продавливают размытую формулировку специально.
— Конечно, не пойдут, — я вошла в атриум, и мой голос слегка зазвенел от эха. — Поэтому ты отправляешь наш вариант его юристам через полчаса. С пометкой «Для согласования». И одновременно пишешь Семину лично, на его приватную почту, которую он мне сам давал. Вежливо. Мол, «уважаемый Борис Леонидович, в целях исключения любых будущих недоразумений и защиты интересов обеих сторон, мои юристы вносят уточняющие правки. Мы ценим наше сотрудничество и хотим, чтобы все было четко». Он сегодня в приподнятом настроении, у него приемка, он будет чувствовать себя меценатом. Если ему все понравится, а я постараюсь, чтобы так и было, он нажмет на своих юристов, чтобы те быстрее согласовали и не портили ему праздник.
— Рискованно. Могут упереться.
— Не упрутся. Семин хочет сегодня вечером хвастаться инсталляцией перед друзьями, так что махнет рукой на свои перестраховки, я такое уже не раз видела. Он уже мысленно считает этот объект своим шедевром. Мы ему этот шедевр сейчас с блеском сдадим, а ты обеспечишь нам юридическую чистоту на будущее. Это твоя работа, Артем. Сделай ее.
— Понял. Будет сделано.
— И еще. В нашем варианте вставь благодарность за плодотворное сотрудничество и «высокое доверие». Пусть потешит его самолюбие. Все, удачи.
Я положила трубку, даже не дожидаясь его прощания. Артем был хорошим специалистом, но иногда его нужно было подталкивать. Он слишком любил перестраховываться, что в нашем бизнесе часто равнялось упущенной выгоде.
Убрав телефон в сумку, я окинула взглядом атриум. Мое краткое общение с юристом заняло минуты три, но настроило на нужный, деловой лад. Мир, как и раньше, держался на четкости, контроле и умении вовремя вставить нужные слова в нужный документ. Сейчас нужно было убедиться, что и здесь, на объекте, все под контролем.
Снаружи атриум напоминал стеклянный гроб, но внутри сиял и был практически готов к празднику. Почти, потому что монтажники до сих пор возились с чертовой инсталляцией. Я стояла посреди огромного пространства, и мой серый костюм был единственным резким пятном на фоне белого мрамора. Я не просто осматривала «Вихрь эмоций». Я его сканировала. Каждый шов, каждый стык, каждый болт проходил проверку моего цепкого, беспощадного взгляда.
— Петров, — мой голос, резкий и звонкий, разрезал тишину. — Эта световая полоса на секторе «Б» лежит криво. Переделайте.
— Там провод не тянется, Вероника Эдуардовна, — замялся электрик.
— Значит, удлините. Или поменяйте трассу. Я не вижу проблемы, я вижу задачу. Исправить нужно к одиннадцати.
Я двинулась дальше. Каблуки отстукивали четкий, нетерпеливый ритм по полу. В руке — планшет с чертежами. Все должно было совпадать до миллиметра. Клиент платил не за искусство, а за эффект. А значит, все должно было работать безупречно. Халтуру я терпеть не могла. Она была чуть ли не личным оскорблением.
Мой взгляд нашел среди снующих рабочих одного бездельника. Сосновский не возился с инсталляцией, а сидел на ящике с инструментами, уставившись в телефон.
Раздражение, острое и знакомое, кольнуло меня под ложечкой. «Вот же дармоед! Я пашу, чтобы заказы нашей фирме найти, а кто-то прохлаждается!» Я подошла, заслонив ему свет.
— Игорь Витальевич, вы здесь на перекур или на работу пришли? У нас сроки горят, а вы решили посидеть, новости почитать?
Он вздрогнул и поднял на меня глаза. В них не было готовности спорить или извиняться. Только отрешенная паника. Мужчина вздрогнул и поднял на меня красные то ли с недосыпа, то ли с перепоя глаза.
— А, да… Извините. Просто…
— Меня не интересуют «просто», — перебила я, скрестив руки. — Конструкция стоит неровно. Отклонение уже три миллиметра. И вы проверили крепление?
— Простите, Вероника Эдуардовна, не проверил, — глухо сказал он.
— Почему?
— Я…
В этот момент его телефон загудел. Игорь посмотрел на экран, и на его лице отразилось беспокойство. Он поднес трубку к уху.
— Алло? Маш, как там? Что врач?.. Снова?.. Да я… скоро. Как смогу…
Я ждала. Целую минуту, пока он бормотал в трубку что-то обнадеживающее и глупое. Холодный гнев начал подниматься откуда-то из глубины. Потом я шагнула вперед и четко произнесла:
— Положите трубку. Сейчас же!
Он взглянул на меня, словно впервые увидел, медленно опустил телефон.
— У меня… дочь. Воспаление, температура под сорок. Жена одна, врачи…
— Мне все равно, — перебила я. Голос стал тихим и опасным. — Я не спрашивала про вашу семью. Я спросила, почему не проверены крепления. Ваша личная жизнь меня волнует ровно настолько, насколько она влияет на работу. А сейчас она влияет крайне негативно.
— Вероника Эдуардовна, вы не понимаете…
— Я понимаю главное! — резко указала я на конструкцию. — Через три часа здесь будет клиент. Если эта железяка качнется не так, мы лишимся заказа, на который уже потрачено большое количество денег. Если так и будет, я сразу подпишу приказ о вашем увольнении. Вам понятно?
Я видела, как он сжимает кулаки, как в его глазах мелькает злость и тут же гаснет.
— Я должен в больницу, — проговорил он.
— Вы должны доделать работу! — мой голос сорвался на крик, эхом отразившись от стеклянных стен. — Вы обязаны были закончить все вчера! Если дети, собаки и прочее семейство так отвлекают от работы, нечего было это все заводить! Рожают, а потом ноют.
Меня несло, я понимала, что выгляжу в этот момент злобной стервой, и знала, что в нашу сторону пялятся все рабочие на площадке, но сопли жевать не собиралась. Да, жестко. Но справедливо. В бизнесе нет места сантиментам. Жалость ведет к ошибкам, ошибки — к разорению. Я уже и так вошла в его положение, не увелив сразу. Должен быть благодарен.
Сосновский стоял, опустив голову. Плечи сгорбились. Он молча поднял ключ и полез по лестнице к конструкции, к тому стыку, который, как я подозревала, он так и не дотянул.
Я отвернулась, чувствуя, как адреналин колотит в висках. Сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в руках. Нужно проверить панель управления. Развернулась, чтобы идти.
И в этот момент сверху донесся звук — словно лопнула струна.
Я замерла.
Потом второй звук — металлический скрежет. Медленно подняла голову.
Массивная стальная балка, одна из основных опор, дрогнула. С крепления посыпалась стружка краски и пыль. Трос, который Сосновский сейчас крепил, натянулся до предела. Что-то там лопнуло с противным металлическим скрежетом.
— В сторону! — закричал кто-то.
Но было поздно.
«Вихрь эмоций» качнулся. Медленно, почти грациозно. Полированные трубы слепили глаза отраженным светом. Я стояла и смотрела, как многотонная конструкция отрывается от постамента.
Мыслей не было. Только ужас: «Что теперь сказать заказчику?!»
Я даже не попыталась отпрыгнуть. Не было времени. Да и не прыгала я с детства. Многотонная махина летела ко мне слишком быстро. Я зажмурилась. Удар, и темнота.